Арно Штробель – Чужой (страница 86)
— Мне нужно поговорить с человеком, который лежит под стеллажом, — говорю я.
Вежливо. Без малейшей тени приказа или высокомерия.
— Пожалуйста. Это очень важно.
Спецназовец качает головой.
— Исключено. У нас приказ немедленно очистить ангар.
— Пожалуйста.
В это одно слово я вкладываю всё отчаяние, которое переполняло меня все последние дни.
— Я должна понять, почему со мной всё это случилось. И, кажется, он знает ответ. Пожалуйста, дайте мне с ним поговорить.
Полицейский бросает через плечо испытующий взгляд на одного из коллег. Тот коротко кивает.
— Хорошо. Всё равно пройдёт какое-то время, прежде чем мы найдём кран и снимем с него ящик. Дело плохо. — Он помедлил. — Но недолго. И только в моём присутствии.
Габора проводят мимо нас. Его взгляд лишь мимолётно скользит по нам.
Он должен понимать, что его ждёт. Мы с Эриком живы. Мы знаем, что на самом деле произошло на вокзале в Мюнхене. Но сможем ли это доказать?
Слишком многое из случившегося можно истолковать иначе. То, что мы расскажем, звучит настолько неправдоподобно, что адвокаты Габора с удовольствием разнесут каждую фразу на противоречивые осколки.
Мне труднее, чем я ожидала, снова войти в ангар. Четверо мёртвых, которых я вижу, — не из людей моего отца.
Снаружи воют сирены множества спецмашин, когда я опускаюсь на колени рядом с Бартшем.
Его лицо восково-белое, щёки ввалились. Он дышит мелко, прерывисто, но, кажется, узнаёт меня.
Мне глубоко отвратительна сама мысль требовать что-то от умирающего, но другого шанса у меня не будет.
— Доктор Бартш?
Я жду, пока его взгляд не останавливается на мне.
— Пожалуйста. Если можете, скажите, что произошло. Что не так с моей головой. Вы ведь знаете, правда?
Сначала — никакой реакции.
Потом — едва заметный кивок.
Я наклоняюсь ещё ближе.
— Скорая уже здесь, — говорит стоящий у меня за спиной полицейский. — Вам пора.
— Да. Конечно. Сейчас.
Губы Бартша шевелятся. Голос у него — едва слышный выдох.
— Забудьте, — говорит он.
Он почти улыбается, словно позволяет себе мрачную шутку.
— Вы уже столько забыли. Забудьте и это.
— Пожалуйста, — говорю я чуть громче, чем собиралась. — Пожалуйста, не делайте этого со мной.
В его дыхании слышится влажный хрип. Словно он одновременно втягивает в себя и воздух, и воду.
— Жаль, — шепчет он, — что я не увижу, как вы всё-таки убьёте его.
ГЛАВА 50
Я стою перед полицейским фургоном. В нескольких метрах от меня, в распахнутом проёме сдвижной двери скорой помощи, прямо на полу сидит Джоанна. Женщина в оранжевой куртке врача набросила ей на плечи одеяло и что-то негромко говорит ровным, успокаивающим голосом.
Лицо Джоанны исчерчено тёмными полосами и пятнами — грязь, кровь, слёзы, размазанные по щекам и лбу тыльной стороной ладони. Волосы слиплись и тяжёлыми прядями прилипли к голове.
Всё во мне рвётся к ней — подойти, обнять, прижать к себе так крепко, чтобы чувствовать её каждой клеточкой тела. Закрыть глаза и вместе с ней наконец отдаться освобождающей уверенности: мы выбрались. Мы выжили.
— Господин Тибен, прошу.
Один из двух сотрудников уголовной полиции, что привели меня к машине, указывает внутрь. Он представился старшим комиссаром Кёнигом.
— Нам пора.
— А моя невеста? — спрашиваю я, кивая в сторону Джоанны.
Полицейский прослеживает мой взгляд.
— Ей ещё оказывают помощь. Позже вы увидитесь в управлении.
Я демонстративно отступаю на шаг и качаю головой.
— Нет. Я дождусь её.
Второй, грузноватый обер-комиссар с залысиной, имя которого я уже успел забыть, кладёт мне руку на плечо. Слишком крепко для дружеского жеста.
— Даже если мой коллега выразился вежливо, это была не просьба. Садитесь в машину. Госпожу Берриган доставят следом.
Я хочу сказать, что с меня хватит. Что мне осточертело, когда мной помыкают все кому не лень. Что ему бы не мешало хотя бы на минуту представить, через что нам пришлось пройти, и что свои распоряжения он может засунуть куда подальше.
Но в следующую секунду напоминаю себе: мы оказались в самом центре перестрелки, в которой погибло несколько человек, и эти двое, скорее всего, только что спасли нам жизнь.
Я не свожу глаз с Джоанны.
— Хорошо. Но я хотя бы на минуту подойду к ней.
Прежде чем полноватый успевает ответить, Кёниг говорит:
— Недолго.
Я ещё только иду к ней, а Джоанна уже встаёт. Одеяло соскальзывает с её плеч, но она, кажется, этого даже не замечает. Просто стоит и смотрит на меня.
Мы обнимаемся, касаемся друг друга, молча держимся друг за друга. Иногда слова и вправду не нужны.
Джоанна чуть отстраняется и кладёт ладонь мне на щёку. По её лицу скользит едва заметная улыбка.
Когда мы приезжаем в управление, меня отводят в мрачно обставленную комнату и предлагают кофе. Молодой сотрудник ставит передо мной дымящуюся чашку и выходит. Затем просят подробно, шаг за шагом, рассказать, что произошло.
Прежде всего — что мне известно о нападении на мюнхенском вокзале.
Я начинаю с того вечера, когда Джоанна вдруг перестала меня узнавать. Впрочем, излагаю всё в заметно смягчённом виде. Страх, что Джоанну могут отправить в психиатрическую клинику, по-прежнему не отпускает меня.
Они то и дело перебивают, задают уточняющие вопросы: не могу ли я сказать больше, не стоит ли как следует подумать. Какую роль, по моему мнению, играет во всей этой истории Габор, и знаю ли я, кто такой фон Риттек. Что именно я видел во время перестрелки в ангаре. Открыл ли Гэвин со своими людьми огонь первым или лишь ответил на выстрелы противников.
Время от времени они переглядываются — коротко, непонятно, так, что невозможно уловить смысл.