Арно Штробель – Чужой (страница 88)

Пять файлов. Три изображения в формате JPEG, одна аудиозапись. И документ Word под названием «Для Джоанны.doc».

Я указываю на него пальцем.

— Сначала это. Пожалуйста.

Эрик медлит лишь секунду, потом открывает файл.

Текст занимает не больше половины страницы. В нём полно опечаток, некоторые слова слеплены, заглавных букв почти нет.

 

Мне очень жаль. Эрик мёртв, и отчасти в этом виноват и я. Я допустил это ради дела, в которое верю и чьи цели для нашей страны были и моими тоже, — но не методы, которыми этих целей добиваются. Я не думал, что моя организация способна на нечто вроде теракта на мюнхенском вокзале, меня не посвящали, прошу вас, поверьте мне.

Но я ещё могу хотя бы предупредить вас, Джоанна. Мы говорили по телефону несколько часов назад; может быть, вы уже скрываетесь, и я очень надеюсь, что это так. Вероятно, вы никогда не прочтёте того, что я здесь пишу, но мне необходимо сказать вам то, что я знаю.

В тот вечер я не пришёл не потому, что у меня были проблемы с компьютером, а потому, что должен был проверить, что пошло не так. Прослушайте запись, которую я приложил, — тогда вы всё поймёте.

Удачи. Я уезжаю за границу. Мне правда очень жаль.

Бернхард Морбах

 

Эрик обнимает меня за плечи. Мы быстро переглядываемся.

— Сначала фотографии, — говорю я.

Почему — и сама не знаю. Но одна мысль об этой записи наполняет меня ужасом. Тогда вы всё поймёте. С одной стороны, я хочу и должна это услышать. С другой — до смерти боюсь того, что могу узнать. Что, если выяснится, что я и правда была заодно с фон Риттеком, Габором и остальными — и просто всё забыла? Так же, как забыла Эрика?

Первая фотография. Очень много зелени. Пышная прибрежная растительность. Пальмы. И вдалеке — две фигуры. Одна из них я. Или кто-то, поразительно на меня похожий. Вторая — мужчина, точнее, скорее юноша с кожей цвета кофе.

Я понятия не имею, где и когда это снято.

— У нас дома пляжи выглядят иначе, — бормочу я.

Эрик смотрит на меня искоса.

— Это Антигуа.

Он открывает следующий снимок. Теперь юношу и меня видно лучше: он смеётся и показывает рукой в сторону моря. Я стою рядом, засунув руки в карманы шорт, и смотрю туда, куда он показывает.

— Это ты снимал? — спрашиваю я. — Тогда понятно, почему тебя нет в кадре.

— Нет.

Он увеличивает фото.

— В этой бухте я, кажется, никогда не был.

Внутри у меня что-то начинает звенеть — беззвучно, глухо, как натянутая струна. Имя. Но не воспоминание.

На третьем снимке я стою по щиколотку в воде, а справа в кадр входит что-то похожее на нос лодки. И рука, протянутая ко мне.

— Ты ведь тогда пропала, — говорит Эрик.

Он кладёт ладонь мне на колено, и мне приходится взять себя в руки, чтобы не отстраниться.

То, что я так раздражена, не его вина. Просто эта фотография не отзывается во мне ничем. Антигуа мне совершенно незнакома. Ещё совсем недавно я поклялась бы, что никогда в жизни не ступала на этот остров. Не говоря уже об этом пляже. И всё же вот я — несомненно я — стою там и смеюсь.

— Ладно. Давай послушаем.

Эрик открывает файл, и на экране появляется аудиоплеер. Я опускаю взгляд: сердце колотится так сильно, что мне кажется — я вижу его удары. Я закрываю глаза.

Сначала шум. Только шум. То нарастающий, то стихающий. Море.

Потом шорох и голос, который становится всё ближе по мере того, как говорит:

— Это было пятьдесят миллиграммов скополамина, от такого она вообще-то не должна была заснуть.

Голос Бартша, смешанный со скрежещущим звуком, словно кто-то придвигает стул.

— Запись идёт?

— Да, идёт.

Рядом со мной Эрик резко втягивает воздух и останавливает запись.

— Это Бернхард. Не верится… Он и Бартш были на Антигуа? С нами, в одно время?

— Похоже на то.

Я вспоминаю, что сказал Габор там, в ангаре. Они просто рвались в самолёт.

— Пожалуйста, включи дальше.

Эрик нажимает воспроизведение, и снова звучит этот голос. Бартш. На миг мне даже кажется, будто я чувствую запах его лосьона после бритья.

— Хорошо. Для меня важно, чтобы всё было задокументировано.

Короткая пауза, затем он продолжает уже другим тоном — мягче, почти сердечно:

— Здравствуйте, Джоанна. Я очень рад, что вы у нас на борту.

— Да. Я… я тоже рада.

Это я. Без всяких сомнений. Мой голос. Мой лёгкий акцент, который, как мне всегда кажется, давно исчез, — до тех пор, пока я не услышу себя со стороны.

Я прижимаюсь к Эрику; он обнимает меня, и только теперь я понимаю, что дрожу.

— Итак, Джоанна. Вам удобно лежать? Да? Очень хорошо. Вы расслаблены. Вам спокойно. Посмотрите, пожалуйста, на этот маленький огонёк.

— Хорошо.

— Следите за ним глазами. Да, вот так. У вас отлично получается.

Я хватаюсь за руку Эрика, вцепляюсь в неё, потому что внезапно начинаю терять связь с окружающим. Словно сила тяжести для меня одной перестала существовать.

— Вы совершенно спокойны. Всё, что вас тревожило, осталось далеко. Вы сосредоточены только на этом свете и на моём голосе.

Эрик проводит ладонью по моему лицу, осторожно касается разбитой губы.

— Не уплывай, Джо. Посмотри на меня. Всё в порядке?

Я скованно киваю, ещё крепче сжимаю его руку — и ощущение невесомости слабеет.

— А теперь слушай меня внимательно, Джоанна, — произносит Бартш тоном дружелюбным, но не допускающим возражений. — Будет раннее утро, и зазвонит телефон. Ты услышишь мой голос, и он скажет тебе только два слова: «Мёртвый свет». Ты положишь трубку. С тобой всё хорошо. Ты чувствуешь себя прекрасно. Ты проведёшь спокойный, насыщенный день. В семнадцать часов ты пойдёшь на кухню. Ты сделаешь…

Что-то его прерывает. Шум, глухой грохот. Потом голоса — не немецкие, а английские. Двое мужчин, один моложе, другой старше; слышно их хуже, чем Бартша. Возможно, между ними и мной стена. А может, просто расстояние. Эти голоса мне совершенно незнакомы.

— Бен? Где Бен?

— Убирайся отсюда. Немедленно.

— Но я не могу его найти, он…

— Забудь о нём. Ты меня понял? Забудь, что вообще его встречал, забудь, что он существует. И избавься от его вещей. От всех. Быстро.

— Но…