Арно Штробель – Чужой (страница 89)

— Это важно. Делай, что я сказал. Сейчас.

Снова грохот. Возмущённый вскрик, а затем всплеск — будто в воду упало что-то. Или кто-то.

Всё это длится не больше десяти секунд. Потом снова тишина, и вскоре её нарушают покашливание и голос Бартша — совсем рядом.

— Джоанна. Ты ещё в порядке?

— Yes. I’m fine.

— Пожалуйста, говори со мной по-немецки.

— Ах да. Да.

— Хорошо. В семнадцать часов ты пойдёшь на кухню. Ты причинишь себе вред. Ударишься головой о край двери, бросишься на него плечом. Ты поранишь себя так, чтобы это было видно. Так, чтобы пошла кровь. Словно ты сопротивлялась. Когда услышишь, что Эрик вернулся домой, возьмёшь самый длинный и самый острый кухонный нож, какой у тебя есть. Ты можешь представить его перед собой?

Я закрываю рот обеими руками, и да — я вижу этот нож. Не буквально, а внутренним взглядом. Вижу, как он входит в плечо Эрика. Запах Бартша снова накрывает меня, и меня едва не выворачивает.

— Да, могу, — шепчет та Джоанна, которой я когда-то была.

— Он побежит к тебе, и ты вонзишь нож сначала ему в живот, а потом в грудь. Глубоко. Ты спокойна и уверена в том, что делаешь, словно уже делала это много раз. Подождёшь пять минут, затем возьмёшь телефон и позвонишь в полицию. Скажешь: «Я убила своего жениха, но это была самооборона».

Короткая пауза.

— Самооборона, — повторяю я.

— Верно. Когда ты сейчас вернёшься в отель, скажешь, что местный житель показал тебе, где гнездятся фрегаты. После этого продолжишь отпуск как ни в чём не бывало.

Тихий щелчок — вероятно, это был фонарик, на свет которого я должна была смотреть. Потом возня, шаги, звук открывающейся двери.

— По-моему, всё прошло неплохо, — говорит Бернхард.

— Да, — отвечает Бартш. — Она не доставила нам хлопот, отключилась сразу. Конечно, помог скополамин — это идеальный усилитель.

— Ладно, тогда я выключаю устройство, — объявляет Бернхард.

Через несколько секунд запись обрывается.

Я хочу пошевелиться, повернуться к Эрику, но не могу. Могу только сидеть и смотреть на экран ноутбука.

— Они тебя загипнотизировали, — тихо говорит он. — И накачали наркотиками. Боже мой.

Да.

Я хватаюсь за голову, упираюсь лбом в ладони. Думаю о том, смогу ли когда-нибудь снова добраться до всего, что скрыто за этим воспоминанием.

— Хочешь, я включу ещё раз?

Я медленно качаю головой, и Эрик закрывает плеер. Под ним снова появляется третья фотография: я стою в воде, рядом юноша, справа — нос лодки и светлая рука, протянутая ко мне.

Юноша. Бен. Да, это точно Бен.

— Они убили его, — бормочу я.

— Кого?

Теперь мне уже не нужно поворачивать голову: Эрик мягко берёт меня за подбородок и разворачивает к себе.

— Моего проводника на острове. Того, с фотографии. Ты разве не слышал, что Бартшу помешали? Что на заднем плане спорили двое мужчин?

Я повторяю эти слова — теперь уже по-английски. Так, как они врезались в моё подсознание. Не стираемо.

— Forget him. Do you understand me? Forget all about him, forget that you ever met him. Get rid of his stuff. All of it. Quickly. (Забудь о нём. Ты меня понимаешь? Забудь о нём всё, забудь, что ты когда-либо с ним встречалась. Избавься от его вещей. От всего. Быстро).

— Но это звучало тихо. И неразборчиво, — возражает Эрик.

Мне удаётся слабо улыбнуться.

— Да. Но это был английский. Мой родной язык. Они убрали беднягу-проводника, чтобы не рисковать, — и именно поэтому план Бартша дал сбой. Два приказа смешались у меня в голове. Поэтому я не убила тебя, а забыла.

Я закрываю глаза. Мир слегка покачивается, словно мы всё ещё на воде.

— А ведь план был хорош. Очень хорош. Я бы ранила себя, а потом зарезала тебя. Один из тех случаев домашнего насилия, который выглядел бы как самооборона. На Габора и его фирму не легло бы ни малейшей тени.

Перед внутренним взором возникает Бартш — погребённый под тяжёлым металлическим стеллажом и всем, что на нём стояло. В крови. Умирающий.

Жаль, что я не увижу, как вы всё-таки его убьёте.

— И всё же я пройду лечение, — говорю я. — Теперь, когда мы знаем, что произошло, должно быть легче. Правда?

Я ищу взгляд Эрика. Он ободряюще улыбается и кивает, хотя, конечно, не может знать наверняка. Так же, как и я.

— Я скопирую эти файлы, прежде чем мы отдадим флешку полиции, — говорит он, перетаскивая значки в новую папку. — По крайней мере, теперь мы знаем и то, что это ты избавилась от моих вещей, верно? Get rid of his stuff. (Избавьтесь от его вещей).

Он криво усмехается.

— Есть идеи, куда именно? На свалку? В складской бокс? Какую транспортную компанию ты наняла?

Я пожимаю плечами.

— Понятия не имею. К сожалению.

Его усмешка становится теплее.

— Что ж, по крайней мере, сработано было основательно. Моё почтение.

Сейчас ничто не помогает мне так, как эта капля дурашливости. Возможность не относиться ко всему этому кошмару с той тяжестью, которой он, безусловно, заслуживает.

Я шутливо бью Эрика кулаком в плечо.

— Ну да. Я такая. Если уж что-то делаю, то по-настоящему.

Он вытаскивает флешку из разъёма, надевает колпачок и кладёт её на журнальный столик. Потом поворачивается ко мне и заключает в объятия.

— Это правда. Ты всегда была именно такой.

Его поцелуй мне знаком — как и его запах. Я прячу лицо у него на плече.

Я могла бы расплакаться оттого, что у меня почти на год отняли этого мужчину: все наши истории, общие воспоминания, все первые разы.

Он, кажется, чувствует, что моё настроение опять меняется. Слегка отстраняет меня и смотрит с притворным укором.

— Есть ещё кое-что, что я должен узнать.

— Да?

— И я рассчитываю, что ты скажешь мне правду.

Вид его сурово сведённых бровей мешает мне сохранять серьёзность.

— Посмотрим.

— Ты ведь помнишь ту угадайку, которую устроила мне, когда решила, что я грабитель?

— Да, конечно.

— Хочу получить хотя бы один ответ. Скажи мне своё второе имя.

Я решительно качаю головой.