Арно Штробель – Чужой (страница 60)

— Сегодня утром возле моего дома крутились какие-то подозрительные типы. Может, совпадение, но… неважно. Я хочу выбраться из этой страны. Как можно скорее. Лучше — прямо сейчас.

Несколько секунд отец молчит. Потом я слышу скрип, шаги и звук закрывшейся двери.

— Да, конечно. Мюнхен. Мы все об этом слышали. Хорошо, слушай. Гэвин вылетает самое позднее через два часа и возьмёт с собой охрану. Будь готова. Я сообщу, когда тебя заберут.

— Хорошо.

Быстрее не получится — я это понимаю. И всё же страх глухо пульсирует во мне: а вдруг к тому времени, как самолёт прилетит, будет уже поздно?

Полёт займёт не меньше двадцати двух часов. Частному джету придётся хотя бы раз сесть на дозаправку — скорее всего, в Дубае. И внезапно это кажется мне невыносимо долгим. Будто ещё один день нам просто не пережить.

Нам.

— Пап? Я возьму с собой ещё одного человека. Ты должен об этом знать.

Он глубоко вздыхает.

— Того парня, о котором ты говорила в прошлый раз?

— Да. Эрика.

Короткая пауза.

— Меня это не устраивает.

Если я сейчас дам слабину, я проиграю. Я знаю отца: всерьёз он воспринимает только тех, кто не отступает, кто осмеливается ему противостоять.

Поэтому я вкладываю в голос всю решимость, на какую способна.

— Он поедет со мной. Если ты не готов это принять, можешь вообще не присылать самолёт.

Отец откашливается.

— А как же Мэттью?

— Никак.

Теперь я нашла нужный тон — тот, после которого не спорят.

— Мэттью в прошлом. И я уверена, его сердце от этого не разобьётся.

Как будто именно это могло бы волновать отца больше всего.

Он снова молчит несколько секунд. Я уже жду удара в ответ, но отец неожиданно спрашивает:

— Этот Эрик действительно так много для тебя значит?

— Да.

Я вслушиваюсь в собственное да и понимаю, что сказала правду. Закрываю глаза, прежде чем продолжить, — сама не зная, правдой ли окажутся следующие слова.

— Мы помолвлены.

Я слышу, как отец резко втягивает воздух. Между нами добрых шестнадцать тысяч километров, но я почти вижу его: как сходятся на переносице брови, как жёстко сжимается рот.

— Ты принимаешь такие решения, даже не поговорив со мной?

Меня не запугает этот опасно тихий голос.

— Да. Потому что это личное решение.

— Личное, значит.

— Именно.

Я прекрасно понимаю: у этого разговора будет неприятное продолжение, как только мы окажемся в Австралии. Отец пустит в ход всё, чтобы отговорить меня от намерения выйти замуж за человека, которого он сочтёт никем.

Но тогда это уже не будет иметь значения. Мы окажемся в безопасности — далеко от Габора и его людей.

— Хорошо. — По голосу слышно, чего ему стоит сдерживаться. — Должен признать, мне очень любопытно взглянуть на этого Эрика. Ладно. Завтра вам сообщат, когда сядет самолёт, и Гэвин заберёт вас от дома на лимузине. Всё ясно?

— Да. Спасибо, папочка.

Я отключаюсь и возвращаюсь в гостиную. Эрик сидит на диване, медленно вращая в ладонях чашку с кофе. Не знаю, сколько он успел услышать.

Я сажусь рядом. Жду, что он посмотрит на меня, но он не смотрит. Лишь когда я начинаю говорить, поворачивает голову.

— Завтра, — говорю я. — Отец присылает самолёт. Если повезёт, через двадцать четыре часа он будет здесь. И тогда всё кончится. Из Австралии ты сможешь без риска связаться с полицией. Туда руки Габора точно не дотянутся.

Я улыбаюсь Эрику, но лицо его остаётся неподвижным.

— А даже если бы и дотянулись, — продолжаю я, — его связи всё равно ничто по сравнению со связями моей семьи.

— Как утешительно.

Он качает головой.

— Я никогда не хотел ехать в Австралию. Ты, конечно, этого не помнишь, но мы не раз об этом говорили. Тогда ты была со мной согласна. Ты не раз говорила, что твоя семья разрушит наши отношения за считаные недели. А теперь у нас и отношений-то толком нет. Как ты думаешь, каковы шансы, что там мы сумеем что-то восстановить?

Я хочу возразить, но он останавливает меня лёгким движением головы.

— Я понимаю, что в нашей ситуации это лучший выход. Я не идиот. Но там я потеряю тебя окончательно.

Я по привычке хочу сразу возразить, но не нахожу слов. Моим чувствам к нему нет ещё и полнедели. Его чувствам ко мне — почти год. Если, конечно, всё, что он говорит, правда.

Иногда я всё ещё в этом сомневаюсь. Но не сейчас.

Будто моё молчание подтверждает его страхи, Эрик снова отворачивается.

— Ты раньше упомянула Мэттью.

— Да. Потому что сказала папе, что между нами всё кончено.

— Его ты помнишь?

Вот, значит, что его мучает.

То, что по какой-то необъяснимой причине из моей памяти исчез только он. Что для всех остальных место в ней сохранилось.

Я бы отдала что угодно, лишь бы понять почему. Что стало спусковым крючком. Какое именно потрясение, какая травма связаны с этим человеком — или с тем, что между нами произошло.

Надо же, я даже дословно помню объяснение доктора Шаттауэра.

Только теперь я уже не могу представить Эрика жестоким. Зато, к несчастью, знаю, что существует жестокая Джоанна — та, о которой ещё совсем недавно сама ничего не знала.

— Да, Мэттью я помню, — тихо говорю я. — И не сказать, чтобы с удовольствием.

До конца дня это чувство никуда не уходит.

Эрик мрачно молчит и раз за разом просматривает на ноутбуке видео с заявлением террористов. На мои попытки подбодрить его — напомнить, что завтра к этому времени мы, скорее всего, уже будем в самолёте и весь этот кошмар останется позади, — он отвечает лишь усталой, едва заметной улыбкой.

Возможно, дело в том, что мои собственные слова и мне кажутся не слишком убедительными. Почти всё моё внимание приковано к звукам с улицы. Каждая машина, сбавляющая скорость у дома, заставляет сердце биться чаще.

В какой-то момент я слышу снаружи мужские голоса и понимаю, что всё это время задерживала дыхание, лишь когда у меня начинает кружиться голова. Но мужчины уже проходят мимо, и вскоре их шаги и голоса стихают.

Чем ближе вечер, тем больше Эрик замыкается в себе.

Постепенно до меня доходит почему: его жизнь рушится на глазах. Не только я перестала быть в ней точкой опоры. Он одновременно теряет работу и дом, а вдобавок его, должно быть, не отпускают вчерашние картины.