Арно Штробель – Чужой (страница 56)

Он открывает глаза, подается вперед, берет бутылку и выливает в бокал последние капли.

— На вокзале, конечно, не найдут моего тела — в этом единственный изъян. Но можно же предположить, что я стоял совсем рядом с бомбой и меня просто разорвало в клочья. Разве нет?

Несколько секунд я просто смотрю на него, не говоря ни слова.

Если бы не история с ножом, у меня были бы все основания возмутиться. Но теперь в его логике есть смысл. И все же он ошибается. Только убедить Эрика в этом я не смогу.

Я поднимаюсь с дивана, иду на кухню, достаю с полки кулинарную книгу с рецептами тапас. Между страницами, ближе к концу, зажат конверт. Я вытаскиваю его, возвращаюсь в гостиную и бросаю на журнальный столик.

— Вот. Здесь двадцать тысяч евро. На первое время тебе хватит, и не придется трогать свои счета. Если ты и правда думаешь, что я хочу тебя убить, возьми деньги, поезжай в аэропорт, садись на первый же рейс из Германии и спрячься.

Эрик едва удостаивает конверт взглядом. Его глаза сужаются.

— Ты правда думаешь, что я возьму твои деньги?

— Дело не в деньгах. Только в том, чтобы ты чувствовал себя в безопасности. Деньги не решают всего — как ни странно, почти никогда ничего не решают, — но иногда помогают.

Я вижу, как напряженно он размышляет, пытаясь понять, укладывается ли мое предложение в его версию о том, что мы с Габором заодно.

— Я никуда не поеду, — наконец говорит он. — Бернхард сказал, что ты в опасности. И ты всерьез думаешь, что после этого я просто уеду?

Я снова беру конверт и прячу его обратно в книгу.

— Это зависит от того, доверяешь ли ты мне. Несмотря на историю с ножом, которую я до сих пор не могу тебе объяснить. Правда не могу. Поэтому не могу обещать, что это больше не повторится. Но клянусь: я не хочу причинить тебе вред. Осознанно — точно нет.

Эрик проводит по лицу обеими руками. Он бледен. Ничего не говорит, только кивает.

Я не должна забывать, через что он прошел. Не только сегодня, но и за последние дни, когда почти круглые сутки заботился обо мне.

Справедливо, что теперь я возьму все в свои руки.

И, если честно, мне это даже приятно. Так я больше похожа на ту Джоанну, которой всегда себя считала.

— Ты будешь спать наверху, в спальне. Там можно запереть дверь. А я возьму свои вещи и лягу на диване.

Он пытается возразить — вяло, без особой убежденности, — но я только отмахиваюсь.

— Это единственное разумное решение. Так будет безопаснее.

Он не убежден, но усталость берет верх.

— Никому не открывай, Джо, ладно? И если услышишь что-нибудь снаружи, сразу поднимайся наверх.

Я обещаю.

Расстилаю постель на диване и стараюсь подавить холодок, медленно поднимающийся внутри.

А если Габор не поверил, что я ночую у подруги? Если он пошлет кого-нибудь проверить?

Сон не идет. Каждый треск в стенах заставляет меня вздрагивать. Я вслушиваюсь в шаги за окном, в шум проезжающих машин — они что, замедляются? — и в собственный пульс.

Уже после двух ночи я сдаюсь и включаю телевизор. Делаю звук таким тихим, что сама едва различаю слова.

По-прежнему идут специальные выпуски о теракте на мюнхенском вокзале. Теперь слово взяло правительство. Общий тон один и тот же: силовые структуры работают на пределе, населению не следует опасаться новых атак.

Лишь председатель одной право-популистской партии придерживается иного мнения: уверяет, что давно предвидел нечто подобное, и заявляет, будто Германия уже находится в состоянии войны.

Между этими выступлениями снова и снова идут прямые включения с вокзала и кадры, снятые днем. Видимо, так будет продолжаться всю ночь.

Я уже столько раз видела эти кадры, что они почти примелькались. До такой степени, что среди всего этого ужаса я все-таки незаметно проваливаюсь в сон.

Мне кажется, будто я проспала не больше трех-четырех часов, но, когда открываю глаза, уже почти десять. Телевизор по-прежнему работает. Теперь показывают новые кадры развалин — изнутри огромного вокзального зала.

Несколько минут я не отрываясь смотрю на экран, и только теперь до меня по-настоящему доходит, через что пришлось пройти Эрику.

И внезапно я понимаю, что делать дальше.

Мы не можем просто спрятать голову в песок. Эрик уверен: Габор как минимум знал о теракте, а возможно, и был к нему причастен. Звонок Бернхарда прозвучал почти как признание в соучастии.

Мы не имеем права утаивать это от полиции.

Точнее, я не имею.

Потому что Эрик должен оставаться мертвым. До тех пор, пока мы не окажемся в безопасности.

Через несколько минут я стучу в дверь спальни. Сердце начинает колотиться быстрее, когда в ответ по-прежнему стоит тишина.

Неужели наверху что-то случилось, пока я спала внизу?

Я стучу снова. Сильнее. Громче.

— Я не сплю.

По его хрипловатому голосу ясно, что это не совсем так.

— Прости, что разбудила, но нам нужно обсудить, как быть дальше. Я сварю кофе, хорошо?

Четверть часа спустя мы сидим на кухне, и перед каждым стоит дымящаяся чашка. Телевизор я выключила — кто знает, что эти кадры могут вызвать у Эрика.

Сейчас мне нужны вся его сосредоточенность и все его внимание.

— Мы должны обратиться в полицию.

Он хочет перебить меня, но останавливается, когда я качаю головой.

— Одни мы в этом не разберемся. А если просто сидеть и ждать, это нас погубит. Я не думаю, что Габор станет долго тянуть, прежде чем попытается избавиться от нас. От меня.

Эрик помешивает кофе. Несколько секунд единственный звук в кухне — звон ложечки о стенки чашки.

Если не считать шума двигателя снаружи. Дизель. Машина стоит на холостом ходу. И не уезжает.

Перед внутренним взором уже возникают мужчины в черных очках, фотографирующие дом. Один из них, возможно, выходит из машины и пытается заглянуть в окно сквозь жалюзи…

Все во мне кричит, требуя вскочить и хоть одним глазом посмотреть наружу. Но это была бы самая большая, самая роковая ошибка, какую только можно совершить…

Я едва успеваю додумать эту мысль, как водитель нажимает на газ. Шум мотора слабеет и наконец стихает.

Эрик все еще молчит.

— Я поговорю с полицией. При любых обстоятельствах.

Собственная твердость в голосе удивляет меня саму.

— Но ты очень мне поможешь, если еще раз расскажешь все в подробностях. Все, что вызывает у тебя подозрения насчет Габора и его людей.

Перед звонком в нужное ведомство я делаю себе заметки, чтобы ничего не упустить. Я почти уверена, что разговор будут записывать, значит, должна звучать убедительно. Особенно когда говорю о тревоге за Эрика.

— Мой жених вчера днем был на центральном вокзале Мюнхена, — всхлипываю я, когда меня наконец соединяют с нужным сотрудником. — С тех пор он не выходил на связь, я не могу до него дозвониться, и нигде не могут сказать, что с ним случилось…

Сотрудник пытается меня успокоить, и я позволяю ему это сделать.

Потом продолжаю уже тише, собраннее:

— Вчера все было так странно. Понимаете… мне кажется, Эрик чувствовал, что что-то не так. В последние дни уже было несколько попыток убрать его с дороги. А теперь, оглядываясь назад, я вижу: его фирма может быть связана с терактом. Вчера мне еще звонил один из его коллег. Очень странный звонок. Он меня предупредил.

— Правда? — В голосе сотрудника появляется живой интерес, но и осторожность тоже. Вероятно, ему каждый час звонят по десять человек, и у каждого своя теория заговора. — Вы могли бы приехать к нам и официально изложить свои подозрения?

Этого я и боялась.