Арно Штробель – Чужой (страница 52)
Разумеется, не всё всегда было безоблачным. Порой случались и ссоры. Но даже в трудные минуты мы никогда не сердились друг на друга подолгу.
Я открываю глаза и смотрю в потолок.
Моих родителей больше нет. Джоанна — моя семья. Была моей семьёй.
А теперь?
Чужая.
Фирма, Габор, Бернхард… всё моё окружение.
Чужое.
Я выпрямляюсь и замечаю, что на моём теле почти не осталось места, которое не болело бы. Уперев локти в бёдра, опускаю голову и запускаю пальцы в волосы.
— Мне нужно с тобой поговорить.
Я вздрагиваю и резко поднимаю голову. Джоанна стоит посреди комнаты. Я даже не заметил, как она вошла.
— О чём?
— Я же сказала: мне нужно с тобой поговорить.
В ней что-то изменилось. Голос звучит иначе — твёрже. Из него исчезли и сдержанность, и вина.
— Не представляю, о чём нам говорить, — нарочито жёстко отвечаю я.
Она подходит ближе.
— Правда? На нас обрушивается одна катастрофа за другой, а ты не понимаешь, о чём мы должны говорить?
— Неправда. Я не понимаю, о чём мне говорить с тобой.
Джоанна опускается в кресло рядом со мной, не сводя с меня глаз.
— Я сидела наверху и пыталась всё это осмыслить. Пожалуйста, включи наконец голову — обычно она у тебя работает прекрасно. Тогда ты должен понять: кто-то хочет убить не только тебя, но и нас обоих.
Я коротко усмехаюсь.
— Пока очевидно только одно: это ты хотела меня убить.
Джоанна подаётся вперёд и упирается ладонями в стол. Теперь её взгляд жёсткий, неподвижный; из него исчезли и неуверенность, и страх, и отчаяние.
— Вот это я и пытаюсь до тебя донести: начни наконец думать. Если бы я действительно хотела тебя убить, Эрик, ты был бы уже мёртв.
ГЛАВА 31
Мёртв.
Это слово повисает между нами. Глаза Эрика сужаются, будто от боли, и я понимаю почему. Сегодня смерть шла за ним по пятам. После всего, что он увидел, он, должно быть, держится из последних сил.
Его мир уже не может остаться прежним — таким, каким был ещё утром. Если уж на то пошло, прежним для него теперь не останется ничего.
— Если бы я и правда хотела тебя убить, у меня было бы для этого множество возможностей, Эрик.
Мне хочется коснуться его рук, провести пальцами по ладоням, но, наверное, сейчас это было бы хуже всего.
— Ты целую ночь спал рядом со мной, мы были…
— То, что у тебя не получилось, ещё не значит, что ты не пыталась, — перебивает он. — И ты едва не добилась своего. Мы оба это знаем.
Я сажусь рядом с ним на диван, но держусь на другом конце.
— Значит, ты считаешь, что я настолько одержима желанием тебя убить, что готова заодно погубить и себя? Потому что, если твоя теория верна, то с котлом тоже была я. Разве нет?
Он ненадолго закрывает глаза.
— Я не говорил, что в твоих поступках есть хоть капля здравого смысла. Так что не пытайся убеждать меня доводами разума. Ты ведь и себе причиняешь боль. Или уже забыла?
Пальцы его правой руки так глубоко впились в диванную подушку, что побелели костяшки. Кажется, он сам этого не замечает.
— Самое страшное, — говорит он так тихо, что я едва различаю слова, — это мысль, что ты, скорее всего, причастна к тому, что произошло сегодня. Мой начальник отправил меня именно туда и именно к тому времени, когда там взорвалась бомба. Но я опоздал. Какая досадная неудача. Для него. Для вас.
Он сглатывает, качает головой.
— Сначала авария. Потом твоё нападение с ножом. Потом забитый котёл. Я не понимаю, как он сумел втянуть тебя в это безумие. Не деньгами же, надо думать. У тебя их куда больше, чем у него.
Я обещала себе не перебивать его, но больше молчать не могу.
— Я вообще не знаю твоего начальника. Господи, я даже тебя толком не знаю. Но можешь не сомневаться: я никогда не смогла бы…
Но правда в том, что теперь мне остаётся лишь надеяться, что это и в самом деле так.
Невольно я подношу руку к правому виску. Если надавить, почти не больно — но достаточно, чтобы снова вспомнить, как мало я могу доверять тому, что, как мне кажется, знаю о себе.
И всё же есть вещи, которые немыслимы ни при каких обстоятельствах.
Я смотрю Эрику прямо в глаза.
— Я не имею никакого отношения к теракту в Мюнхене. Клянусь тебе чем угодно.
Он выдерживает мой взгляд. Молча. Пристально. Почти безжалостно. Потом его глаза наполняются влагой, и он отводит их в сторону.
— Если бы ты знала… как это было. Что я видел. Один мужчина истёк кровью у меня на глазах, а чуть дальше, у путей…
Он осекается, судорожно втягивает воздух.
— Я не мог ничего толком разглядеть, воздух был полон пыли. Но среди обломков… там не было тел, которые ещё можно было узнать. Только… куски. То, что минуту назад дышало и жило. Люди, которые, может быть, просто пришли встретить друзей с поезда. Или родителей.
Слёзы текут по его лицу, прочерчивая светлые дорожки в тонком слое пыли, всё ещё покрывающей кожу.
Он будто не замечает этого. Смотрит в стену, но я уверена: он её не видит. Он снова на вокзале, в самом сердце этого ада — среди развалин, криков и смерти. И ещё долго будет там оставаться. Пусть даже только мысленно.
Дрожь начинается в руке, всё ещё сжимающей подушку, и оттуда расходится по всему телу.
Он пытается что-то сказать, но не может. Пытается подняться, но я не позволяю — обнимаю его, уже готовая к тому, что он станет вырываться.
Так и происходит. Но без настоящей силы.
Он пытается высвободиться, качает головой, но я держу его крепко.
Через несколько секунд он сдаётся и утыкается лбом мне в плечо. Я чувствую, как дрожь сначала усиливается, потом постепенно слабеет, отступает, пока почти совсем не исчезает.
Я глажу его волосы, мокрое от слёз лицо. Хочу что-нибудь сказать, но слов не находится.
Он находит их раньше меня. Вернее, всего одно слово. Едва различимый шёпот:
— Нет.