Арно Штробель – Чужой (страница 51)
Руки Джоанны разжимаются не сразу. Наконец она отступает на шаг — медленно, почти неестественно медленно, — и между нами возникает расстояние: мучительное и в то же время почти спасительное.
Потом она просто стоит и смотрит на меня. По её лбу и переносице тянутся серые полосы — пыль, оставшаяся на коже от моей куртки.
— Я так рада, что ты жив, — говорит она.
Это первые её слова с тех пор, как я переступил порог.
Я пристально вглядываюсь в её лицо, тщетно пытаясь уловить хотя бы тень фальши.
— Правда? — Мой голос даже для меня самого звучит холодно и жёстко. — Ты в этом уверена?
— Эрик… — Она на мгновение запинается, но сразу продолжает, и теперь её голос звучит твёрже. — Думаешь, я не знаю, что произошло в Мюнхене? Об этом без конца говорят в новостях. Я уже успела представить самое страшное, перебрать в голове все возможные кошмары. И вдруг ты стоишь передо мной — живой. Да чёрт возьми, конечно, я рада.
На одно короткое мгновение всё во мне тянется к ней — с мучительным желанием обнять её и забыть обо всём на свете.
Но в следующую секунду возвращаются те картины. Нож, летящий на меня сверху. Вокзал. Кричащие люди. Мёртвые тела, уже не похожие на человеческие.
— Я очень хотел бы тебе поверить, Джо. Но не могу. Больше не могу.
Она опускает взгляд, находит глазами какую-то точку на плитке и будто цепляется за неё. Несколько секунд — ни движения, ни звука. Потом качает головой и отворачивается.
Я жду, пока она поднимется наверх, и только тогда медленно опускаюсь на пол — там, где стою.
Я не хочу идти ни в гостиную, ни на кухню. Не хочу быть здесь. И где-то ещё — тоже не хочу.
Я хочу… ничего.
Я чувствую, как последние силы уходят из тела. Привалившись спиной к комоду, оседаю вниз — как пустая оболочка, как бездушный муляж самого себя.
Взгляд скользит по прихожей. Всё это мне знакомо — и всё же кажется чужим. Маленькая акварель на стене у входа в кухню. Высокая напольная ваза из синего стекла с ветвями пампасной травы. Подставка для зонтов, сваренная из изогнутых металлических пластин, у противоположной стены…
Вещи, среди которых я жил. Вещи, которые вдруг словно больше не имеют ко мне отношения.
Но что вообще осталось от того, что ещё несколько дней назад и было моей жизнью?
Что общего у женщины, только что поднявшейся наверх, с моей Джоанной?
Какое отношение этот дом ещё имеет ко мне?
И даже мой работодатель…
Я закрываю глаза — и тут же снова распахиваю их: передо мной мгновенно встаёт образ кричащего мужчины, чья голень лежит в грязи в метре от него самого.
Я трясу головой, будто этим можно прогнать наваждение, хотя прекрасно знаю: оно вернётся. С тех пор как я вышел с вокзала, оно не отпускает меня ни на минуту.
Зато дорогу домой я вспоминаю с трудом. Помню только, что просто шёл — куда угодно, лишь бы подальше от того чудовищного хаоса.
Машину я так и оставил там. Почему?.. Да потому что всё равно не смог бы выбраться среди скорых и пожарных? Наверное. И ещё потому, что что-то внутри подсказывало: так будет лучше.
Навстречу мне шли люди. Много людей. Все они направлялись к вокзалу, а я хотел только одного — уйти как можно дальше.
Снова и снова мне приходилось останавливаться и за что-нибудь хвататься, когда мир вокруг начинал раскачиваться. Или когда какой-нибудь резкий звук пронзал меня до самой сердцевины и я невольно вздрагивал всем телом.
И перед глазами опять вспыхивали эти картины. Эти страшные сцены на вокзале.
Я пытался поймать такси — безуспешно.
Только тогда мне впервые пришло в голову воспользоваться телефоном. Нелепость. Настолько привыкаешь к этой штуке, что без неё не делаешь и шага. А в тот момент, когда она действительно могла бы пригодиться, попросту забываешь о её существовании.
Телефон всё ещё лежал во внутреннем кармане, но экран был разбит вдребезги. Я просто сунул его обратно. И всё.
А потом вдруг оказался в каком-то заднем дворе. В углу стояла старая, сгнившая деревянная скамья, почти неразличимая в темноте. Я буквально рухнул на неё и закрыл глаза.
Взрыв, крики… Всё повторялось снова и снова.
Когда старик спросил, не нужна ли мне помощь, был уже поздний вечер. Он вызвал мне такси.
Я снова закрываю глаза.
И чувствую: в тёмном углу сознания затаилось нечто, ждущее, когда я наконец облеку его в слова.
Габор.
Сейчас, здесь, на полу прихожей, эта мысль кажется мне совершенно дикой. Если оглянуться назад, весь день вообще выглядит нереальным. Взрыв, обломки, огонь, кричащие люди, кровь повсюду…
И всё же достаточно взглянуть на свои руки и одежду, чтобы понять: я действительно там был.
Но Габор?..
Он отправил меня в Мюнхен лишь потому, что я не отступал и раз за разом требовал включить меня в проект. Он даже предоставил мне лимузин, оплаченный фирмой.
И всё же я невольно задаюсь вопросом, почему машину оформили на моё имя, если все расходы в любом случае покрывает G.E.E. Это странно. Так не делают.
И, помимо этого, остаются ещё и другие странности последних дней.
Нет, это уже не может быть простым совпадением. Столько совпадений не бывает. Я не понимаю смысла происходящего, но каким бы ни был его подлинный фон — Джоанна в этом замешана.
А если ко всему причастны и Джоанна, и Габор, значит, они заодно.
Желудок сводит судорогой. Но сил во мне ещё хватает на то, чтобы подняться и несколькими быстрыми шагами добраться до гостевого туалета.
Когда рвотные спазмы наконец отпускают, я умываю лицо холодной водой.
В гостиной я тяжело опускаюсь на диван. Я больше не могу думать. И не хочу.
Хочется убежать от всего этого. Хотя, даже будь это возможно, я, наверное, всё равно не ушёл бы.
Я смертельно устал. Закрываю глаза, готовый тотчас распахнуть их снова, если передо мной опять вспыхнут эти видения. Но, кроме милосердной темноты, я ощущаю лишь слабый отсвет, проникающий сквозь сомкнутые веки.
Мысль о том, что все двери в доме открыты и Джоанна может войти в гостиную с ножом в руке, я отгоняю.
И вдруг вспоминаю мать. Словно она стоит передо мной и смотрит на меня своей мягкой, тихой улыбкой. Я не помню, чтобы когда-нибудь видел её по-настоящему сердитой. Даже когда у неё были на то все основания, эта улыбка не сходила с её лица.
Этот образ трогает меня так глубоко, что даже чужая, ледяная пустота внутри отступает.
Как же хорошо — видеть мать так близко.
В последнее время мне всё труднее было вызвать в памяти её лицо. Год от года оно становилось всё более расплывчатым, всё более неуловимым — будто с каждым разом она отдалялась от меня ещё на едва заметный шаг.
Теперь всё иначе.
Я отчётливо вижу лучики морщин у её глаз, зелень радужек и даже маленький шрам на лбу, оставшийся с детства.
Мне хочется обнять её. Нет — чтобы это она обняла меня.
Чтобы утешила, как утешала в детстве всякий раз, когда мне это было нужно.
Появляются новые образы, и я охотно позволяю им увлечь себя.
Сцены из детства. Всё хорошее, что связывало меня с родителями. Совместные поездки по выходным, лыжи зимой, даже походы с палаткой — они ездили со мной лишь потому, что мне этого так хотелось.
Хотя оба терпеть не могли ночевать в неудобной палатке.