Арно Штробель – Чужой (страница 50)
Если бы он мог, он бы ответил. Я это знаю.
Несмотря на моё нападение с ножом. Несмотря ни на что. Он бы не поступил со мной так.
Тем временем уже говорят как минимум о тридцати двух погибших. И ключевое здесь —
Я слежу за репортажем уже почти в полубессознательном состоянии.
Какой-то внутренний защитный механизм притупляет панику, снимает её остроту, не даёт мне окончательно рухнуть. На вопрос, откуда во мне вдруг эта огромная привязанность к Эрику, у меня нет ответа. Я знаю только одно: она есть.
Несомненно.
Когда ближе к вечеру у меня звонит телефон, я едва не разражаюсь слезами.
Эла.
На один удар сердца я даже думаю не брать трубку. А если она узнала, что Эрик мёртв? Если неизвестность сейчас сменится правдой, с которой я не смогу жить?
Но я всё-таки отвечаю и чувствую, как слёзы подступают к глазам ещё до того, как Эла произносит хоть слово.
Как выясняется в первые же секунды, она ничего не знает. Она только что прослушала голосовую почту.
— Почему Эрик был на вокзале? — её голос звенит в трубке. — Он за это время не объявлялся? Ты что-нибудь знаешь?
— Нет, — это слово едва слышно; голос у меня такой же бессильный, как и я сама. — Я уже несколько часов пытаюсь до него дозвониться, но…
— О чёрт. Чёрт. — По голосу слышно: она вот-вот расплачется. — Я сейчас же всех обзвоню. Я его найду. Перезвоню.
Она отключается прежде, чем я успеваю что-то сказать.
Я снова съёживаюсь на полу перед телевизором. Обхватываю руками колени, утыкаюсь в них лбом.
Теперь я смотрю на экран лишь изредка: все кадры мне уже знакомы, их повторяют каждые полчаса, и только время от времени появляется что-то новое. Синие мигалки в сгущающейся темноте. Интервью с очевидцами, видевшими всё с парковки, из дома напротив, из машины.
Потом показывают видео с мобильного телефона: кто-то случайно снял сам момент взрыва — снаружи.
Оранжевая вспышка.
А в следующую секунду — разлетающиеся окна, летящие обломки, рушащиеся стены.
Они повторяют это в замедленной съёмке, и я представляю, как Эрик вздрагивает в зале, вскидывает руки, прикрывая лицо, как его отбрасывает ударной волной, пока он не ударяется о стену или о поезд. Как потом часть потолка обрушивается на него и погребает под собой.
Эти картины ненастоящие, но они вонзаются в защитную оболочку, которой я обтянула душу, как ножи.
Боль скручивает меня. Я слышу собственные рыдания, хочу взять себя в руки — и не могу.
Нет смысла больше себя обманывать.
Если бы с Эриком всё было в порядке, если бы его не было на вокзале, я бы уже давно что-нибудь о нём узнала. После катастрофы прошло больше шести часов.
Шесть самых мучительных часов, какие я только могу вспомнить.
Но он не подал ни единого признака жизни.
Потому что не мог.
Потому что он…
Я всё ещё запрещаю себе додумать это слово. Будто именно оно сделает всё окончательно реальным. Будто всё не решилось уже давно.
В восемь я снова звоню Эле. И опять попадаю на голосовую почту.
Оставляю бессвязное, отчаянное бормотание.
Как я переживу ночь, не знаю. Снова позвонить матери?
Нет. Плохая идея.
В конце концов мне же придётся утешать её, успокаивать, уверять, что со мной всё в порядке.
А потом она ещё позвонит, услышав в утренних новостях о теракте: это ведь было совсем рядом со мной?
Да. Рядом. Но со мной всё хорошо. Я жива. Я в порядке. Да, не волнуйся.
В девять часов всё ещё нет ни заявления, ни видеообращения от террористов. Эксперты считают это нетипичным. Особенно для такого чудовищного теракта.
Число жертв всё растёт. Сейчас оно уже достигло семидесяти одного.
Политики объявляют о мерах, ещё толком не понимая, против кого именно их следует направить. В стране объявлен траур.
В половине десятого я наконец заставляю себя подняться на ноги.
Мне нужно хоть что-нибудь выпить, но я не могу проглотить даже два глотка воды: желудок восстаёт и тут же выталкивает всё обратно. Лишь со второй попытки у меня получается.
Я упираюсь обеими руками в раковину.
Если повезёт, организм примет и водку. Одного стакана должно хватить, чтобы подарить мне четыре или пять часов милосердного забытья.
Я как раз открываю холодильник, когда в замке входной двери поворачивается ключ.
Моё тело движется само, без всякого участия воли.
Из кухни — в прихожую.
И там стоит он.
Неподвижно. За его спиной дверь с тихим щелчком закрывается.
Костюм на нём разорван, по левой скуле тянется ссадина, пыль и грязь на лице лишь кое-как стёрты.
Я не могу вымолвить ни звука.
Ноги слушаются меня не сразу, несут к нему медленно, слишком медленно. Но вот я уже стою перед ним, обвиваю руками его шею, прижимаю к себе — слишком крепко.
Хочу почувствовать. Убедиться, что это и вправду он. Что он жив. Хочу услышать биение его сердца, но слышу только собственные рыдания, вырывающиеся наружу, и не в силах с ними справиться.
Вместо того чтобы обнять Эрика, я вцепляюсь в него, прячу лицо у него на груди, пахнущей дымом и металлом.
И только спустя некоторое время замечаю, что он не отвечает на мои объятия.
Я пытаюсь взять себя в руки. Несколько раз глубоко вдыхаю, пока рыдания не затихают.
Потом немного отстраняюсь от Эрика — не сильно, лишь настолько, чтобы видеть его лицо.
Взгляд у него жёсткий.
И в то же время такой раненый, что у меня почти разрывается сердце.
Когда он заговаривает, он произносит всего одно слово:
— Уйди.
ГЛАВА 30