Арно Штробель – Чужой (страница 49)
У меня перехватывает дыхание. Эрик ехал на мюнхенский вокзал. Он так отчаянно спешил…
Телефон всё ещё лежит на полу. Я едва могу поднять его — так сильно дрожат руки. Только со второй попытки открываю список последних вызовов и набираю Эрика.
Проходит несколько секунд, прежде чем соединение устанавливается. Только не с ним.
— Набранный вами номер временно недоступен. The number you dialed is not available.
Этого не может быть. Этого не должно быть.
Наверное, сеть перегружена: все пытаются дозвониться до родных и друзей. Успокоить. Сказать, что живы. А те, кто ждёт, лихорадочно ищут связь с теми, кто мог оказаться на вокзале. Как я сейчас.
Ещё раз. Ждать. Не думать. Не впускать в голову эти картины…
— Набранный вами номер временно недоступен…
Если дело не в сети, значит, в самом телефоне. Он лежит, разбитый, под грудой обломков — рядом со своим хозяином.
Нет.
Я не должна так думать. Потому что это неправда. Потому что этого не может быть.
Ещё одна попытка. Тот же результат.
Пока я снова и снова набираю номер Эрика, экстренный выпуск продолжается. По красной бегущей строке ползёт: Спецвыпуск: взрыв на вокзале Мюнхена - число жертв пока невозможно установить - версия теракта не исключается.
После десятого или пятнадцатого звонка я сдаюсь.
Подползаю ещё ближе к телевизору, пытаясь разглядеть Эрика среди людей, пересекающих кадр, хромающих, поддерживающих друг друга. Почти все плачут, но они слишком далеко, чтобы можно было различить лица.
Где-то на фоне — душераздирающий детский крик:
— Мама! Я хочу к маме!
Потом в кадре снова появляется репортёр — с мертвенно-бледным лицом.
— Мы только что получили новую информацию. По-видимому, одна из детонаций произошла непосредственно у путей, в непосредственной близости от поезда ICE 701009 из Гамбурга, прибывшего всего за несколько секунд до этого. По словам очевидцев, взрыв был чудовищной силы и разрушил не только поезд, но и значительную часть здания вокзала.
Позади него проходит мужчина, по комплекции похожий на Эрика, но лица не разглядеть: оно бело-серое от пыли, и лишь через лоб тянется резкая кроваво-красная полоса.
Нет.
Когда он подходит ближе, становится ясно: это не он.
— Сейчас с нами очевидец, находившийся внутри вокзала в момент взрывов, — говорит репортёр.
В кадре появляется пожилой мужчина. Видно, что ему тяжело дышать.
— Можете рассказать, что вы пережили?
Мужчина кашляет.
— Это невозможно описать, — хрипит он. — Я был у главного входа, и вдруг раздался взрыв, страшный, оглушительный… а потом огонь. И дым. Я сразу повернул назад, но успел увидеть, как часть потолка рухнула вниз. Прямо… на людей.
Он отворачивается и проводит рукой по лицу.
— Ещё три минуты — и я стоял бы там сам. Господи. Бедные люди.
— Спасибо, — говорит репортёр.
Камера уходит в сторону: врач скорой помощи забирается в машину. Потом снова показывает здание, из которого по-прежнему валит густая смесь дыма и пыли.
Я знаю: снимать внутри им не разрешат. Или, по крайней мере, не позволят показать то, что они там сняли.
И слава богу.
Трансляция возвращается в студию, где ведущий сообщает номер экстренной линии для родственников. Я записываю его так дрожащей рукой, что потом едва могу разобрать цифры.
Но сперва ещё раз пытаюсь дозвониться Эрику. Мне нужно только одно: услышать его голос. Лишь бы не представлять его мёртвое тело под завалами.
Ничего.
Снова автоответчик.
— Набранный вами номер временно недоступен.
Тогда — горячая линия.
С первого раза занято. Со второго я попадаю в очередь ожидания.
Ждать. В такой ситуации.
Быть обречённой на неведение и бездействие.
Я понимаю, что долго этого не выдержу, и вместе с тем не могу взять в толк, откуда во мне такая сила этого чувства.
Мужчина, о котором идёт речь, мне… нет, уже не чужой. Но и не настолько близкий, чтобы при одной мысли о том, что с ним могло что-то случиться, меня охватывал такой ужас.
Было бы мне так же страшно, если бы речь шла о Дарье? Или об Эле? Их обеих я знаю дольше, чем Эрика. С обеими меня связывает нечто вроде дружбы.
И всё же — нет. Моя паника не была бы такой.
Я бы страшно тревожилась, пыталась узнать, всё ли у них в порядке, но не с этой отчаянной, жгучей тревожностью.
Эла.
Мысль о ней немного возвращает мне опору. Если я дозвонюсь, от неё будет больше толку, чем от любой линии для родственников. Она сумеет навести справки через своих знакомых в больницах — и обязательно это сделает. Эрик ей небезразличен. Она поднимет на ноги всех, лишь бы узнать, что с ним.
Но и она не берёт трубку.
Я должна была догадаться: во всех больницах поблизости и далеко за пределами района уже, наверное, введён план действий на случай катастрофы. Даже в лаборатории у неё сейчас, должно быть, сущий ад.
И всё же после четвёртого гудка включается голосовая почта.
— Эрик, — бормочу я в телефон. — Он был на Центральном вокзале Мюнхена, и я не могу до него дозвониться. Он тебе не звонил?
И это тоже крошечный луч надежды. Может быть, сейчас он первым делом позвонил бы не мне, а Эле.
— Пожалуйста, попробуй что-нибудь узнать. И сразу перезвони мне, ладно? Пожалуйста.
Проходит полчаса. Потом час.
В спецвыпуске по кругу крутят одни и те же кадры, повторяют сводки для тех, кто только что включился, в студии берут комментарии у экспертов.
Экспертов по взрывчатке. Экспертов по терроризму.
Все они осторожны в выводах и призывают дождаться, пока какая-нибудь группировка не возьмёт на себя ответственность.
Потому что в одном уже никто не сомневается: это теракт.
Эла не перезванивает.
Телефон показывает, что я уже сорок семь раз пыталась дозвониться Эрику. Каждый раз — с тем же результатом.