Арно Штробель – Чужой (страница 48)
Мужчина в форме железнодорожной полиции уже успевает пробежать мимо меня.
Когда я в последний раз оборачиваюсь, вижу, как молодой фельдшер торопливо складывает вещи обратно в экстренную сумку. Мужчина, лежащий рядом с ним на полу, больше не шевелится. Глаза у него закрыты.
Мне не нужно спрашивать.
Я и так знаю: он мёртв.
С этим пониманием всё вокруг начинает плыть. Развалины качаются перед глазами. Даже фигура фельдшера теряет чёткость, звуки глохнут, словно доносятся из-под воды.
А потом — только темнота.
— Эй, вы меня слышите?
— Да, — хочу сказать я, но, кажется, только думаю это.
Я открываю глаза. Всё расплывается. Несколько раз моргаю — зрение проясняется, но картина от этого не становится понятнее. Лицо прямо надо мной кажется ненормально большим. Угол зрения какой-то неправильный.
Глаза, тревожно глядящие на меня, принадлежат тому самому фельдшеру. Его голова нависает надо мной.
Стоит мне попытаться приподняться, как всё вокруг снова начинает качаться. Я поспешно закрываю глаза, жду несколько секунд и открываю их вновь.
Лучше.
— Вы потеряли сознание, — говорит он, хотя это и без того очевидно. — Сейчас полегче?
Он помогает мне сесть. Я ищу взглядом раненого мужчину.
Мёртвого мужчину.
Он лежит в двух метрах от меня.
Фельдшер замечает, куда я смотрю.
— Я уже ничего не мог сделать, — говорит он, поднимаясь. — Он потерял слишком много крови. Мне нужно дальше.
— Да, — только и отвечаю я.
Он забрасывает сумку на плечо и бежит в сторону платформ.
В зал врывается всё больше фельдшеров, пожарных, полицейских. Та замедленная, почти нереальная вязкость, в которой всё происходило сразу после взрыва, уступает место организованной суете спасателей и экстренных служб — суете, неизбежной после катастрофы.
Многие вокруг меня тоже идут к выходу. Грязные, окровавленные, обезумевшие лица. Подросток пробегает мимо в слезах. Пожарный с лихорадочно-красными пятнами на лице подскакивает ко мне и велит двигаться быстрее.
У самого выхода мне приходится ненадолго остановиться: несколько человек в форме вносят внутрь большой ящик. Потом мне наконец удаётся выбраться наружу.
Я глубоко вдыхаю, и хотя лёгкие обжигает, я уверен: ничего слаще этого воздуха я не вдыхал никогда.
Кто-то набрасывает мне на плечи одеяло и тянет за собой, быстро что-то говоря. Я не понимаю ни слова — сознание не в состоянии зацепиться за чужую речь.
Потом меня осторожно усаживают на низкую каменную ограду. Ко мне тянется рука с пластиковым стаканчиком.
Я беру его и поднимаю голову. Передо мной стоит женщина.
— Как вы себя чувствуете? У вас что-нибудь болит? Вы ранены?
Она красива. В своей чистой белой одежде она кажется почти неправдоподобной на фоне того, что осталось за моей спиной, внутри вокзала.
Ангел в аду.
— Да. Со мной всё в порядке. Вы знаете, что там произошло?
— Пока никто точно не знает. Я могу ненадолго оставить вас одного? Нас здесь слишком мало.
— Да, спасибо. Я справлюсь.
Она кивает и отходит.
Я пытаюсь осмыслить то, что произошло внутри. Тот мужчина не выходит у меня из головы. Я снова вижу его перед собой — кричащего от боли, с руками, судорожно вцепившимися в обрубок ноги.
Я и представить не мог, что человек способен так кричать.
И вдруг в памяти всплывает Габор.
И причина, по которой я здесь.
Двое арабов.
Что с ними?
Я опоздал на несколько минут…
Если бы я пришёл вовремя, то стоял бы именно там, где произошёл взрыв. Если бы был таким пунктуальным, как Габор вдалбливал мне снова и снова.
Меня начинает мутить. Я ещё не могу до конца облечь это в слова, но уже чувствую, откуда поднимается эта внезапная тошнота.
Я чудом избежал верной смерти лишь потому, что в момент взрыва не оказался там, где, по воле Габора, непременно должен был быть.
Я поднимаюсь и чувствую, как одеяло соскальзывает с плеч. Мне всё равно. Что-то тяжёлое, тупое легло на мои мысли, замедлило их.
Я подчиняюсь внутреннему голосу, который велит мне немедленно уйти отсюда. И оставить машину, которую добыл для меня Габор.
Голос кажется чужим, но звучит кристально ясно и властно.
Я ухожу с парковки, куда без конца прибывают всё новые машины спасателей и всё новые люди. Никто не обращает на меня внимания. В такие минуты теми, кто ещё способен идти сам, не занимаются.
Голос в голове напоминает мне о неисправной газовой колонке и о попытке столкнуть меня с дороги.
А потом повторяет строки письма, которое я случайно увидел на ноутбуке Габора:
Ни слова о каких-либо переговорщиках, которые должны были там появиться.
Только время.
Точное время взрыва.
ГЛАВА 29
Это Мюнхен. Это вокзал.
Я стою на коленях перед телевизором, как перед алтарём, и смотрю на экран, не в силах осмыслить происходящее.
Камера выхватывает пошатывающихся, покрытых пылью людей, бегущих спасателей, полуобрушившееся здание. Всё это — в мерцающем свете синих проблесковых маячков.
Журналист перед вокзалом с трудом перекрикивает вой сирен.
— Пока точной информации нет. Известно лишь, что на Центральном вокзале Мюнхена произошло как минимум два взрыва, частично разрушивших здание. Есть многочисленные раненые, и, по всему, уже имеются погибшие.
Он отступает в сторону, пропуская двух санитаров с носилками, пробегающих у него за спиной. Видно, какого усилия ему стоит не отводить взгляд от камеры.
Погибшие.