Арно Штробель – Чужой (страница 47)
Отовсюду.
Некоторые — совсем рядом.
Кто-то задевает мою ногу и валится возле меня. Мужчина, весь в пыли. Он стонет, с трудом поднимается и, хромая, идёт дальше.
Я подтягиваю ноги, шевелю руками. В голове — одна-единственная мысль, огромная, подавляющая всё прочее:
Медленно поднимаюсь и наконец встаю, пошатываясь, посреди крошеного стекла, бетонных обломков, щепы, балок.
Рядом со мной стоит мужчина. Пальто и волосы покрыты серой пылью, лицо усыпано мелкими тёмными точками. Он смотрит на руины широко раскрытыми от ужаса глазами. Неподвижно. Ошеломлённо.
И над всем этим — страшные крики. Совсем близко срывается женский голос:
— Боже… Боже мой!
Из-под обломков выбирается всё больше людей. Я вижу кровь у них на руках, на ногах, на предплечьях. Ещё одна женщина, спотыкаясь, идёт ко мне. Лицо у неё — сплошная серая маска. Платье разорвано, на предплечье зияет длинная тёмная рана.
Чёрная кровь.
Здесь всё чёрное и серое. Будто взрыв вышвырнул краски из этого места.
У женщины подкашиваются ноги. Я делаю шаг к ней, пытаюсь подхватить, но цепляюсь за что-то и падаю вместе с ней. Боль вспыхивает так сильно, что у меня темнеет в глазах.
Рана в плече…
Женщина валится прямо на меня.
— Вы целы? — спрашиваю я, понимая, до чего нелепо это звучит.
— Герхард. Мой… мой муж, — хрипло выговаривает она. — Я провожала его на поезд.
Мне удаётся подняться. Взгляд падает на её окровавленную руку. Она смотрит мимо меня — туда, где выход. Светлое пятно в этом сером, пыльном аду.
— Мне нужно наружу. Пожалуйста.
Я помогаю ей встать. Едва удержавшись на ногах, она уходит, не сказав больше ни слова, и через несколько секунд растворяется в дымной пелене.
Но зал полон отчаянных криков, стонов и снова, и снова — воплей боли, от которых внутри всё сжимается. Совсем рядом.
Метрах в десяти от меня на полу корчится мужчина. Обеими руками он вцепился в бедро; что ниже, в этом хаосе не разглядеть. Какая-то сгорбленная фигура, пошатываясь, проходит мимо, даже не взглянув в его сторону.
Никто не обращает на него внимания.
Рядом громоздятся обломки больших табло. За ними, среди рухнувших стен, бушует огонь. Где-то там начинаются платформы. Похоже, взрыв прогремел именно там.
Я иду к кричащему мужчине, перелезаю через тяжёлую деревянную балку, соскальзываю и снова с силой ударяюсь — конечно, раненым плечом.
Но этот мужчина…
Он кричит так, будто из него уходит сама жизнь. Похоже, ногу зажало. Я хотя бы должен попытаться ему помочь.
Через несколько метров мне снова приходится карабкаться по камням и сломанным балкам. Приступ кашля сгибает меня пополам и на несколько минут лишает сил.
И только добравшись до него, я вижу его голень.
Она лежит в двух метрах от него. Ступня всё ещё в коричневом ботинке.
Никогда в жизни я не видел оторванных конечностей. Но сейчас нельзя, ни в коем случае нельзя терять самообладание.
Кажется, мужчина меня даже не замечает. Его руки судорожно сжимают изорванный обрубок ноги, а щебень под жуткой раной влажно темнеет. Жизнь уходит из него на глазах. Он истечёт кровью.
Нужно перетянуть ногу. Я видел это десятки раз в кино.
Я выдёргиваю ремень из шлёвок и опускаюсь на колени рядом с мужчиной, который уже не кричит, а только жалобно скулит. Кажется, он понимает, что я пытаюсь помочь. Я поднимаю руку с ремнём — и замираю, не зная, с чего начать.
— Я вам помогу, — с трудом выговариваю я. — Вам нужно отпустить ногу. Я попробую её перетянуть.
Ничто не подсказывает, что он меня понял. Его пальцы по-прежнему судорожно впиваются в бедро.
Чья-то рука ложится мне на плечо и крепко его сжимает.
— Вы врач?
— Нет, — отвечаю я прежде, чем успеваю обернуться.
Поворачиваюсь — и с облегчением вижу оранжево-серебристую куртку фельдшера.
— Тогда отойдите, пожалуйста. Я сам.
Он совсем молод. Ужас в его лице так же явен, как и в голосе. И всё же он изо всех сил старается звучать спокойно, по-деловому.
— Вы сами ранены?
— Нет, ничего серьёзного… я…
— Тогда покиньте здание. Снаружи скоро будут мои коллеги, они вами займутся. Пожалуйста, уходите.
— Что вообще произошло? — спрашиваю я, не слишком надеясь, что он знает ответ.
— Не знаю. Взрыв — и всё. Пожалуйста, уходите.
Я пытаюсь подняться, но не сразу получается. Он крепко берёт меня за плечо — как раз за рану. Я вскрикиваю, и он тут же отдёргивает руку.
— Вы всё-таки ранены?
— Нет… Да. Но не из-за этого.
Пока я встаю, фельдшер уже опускается на колени рядом с пострадавшим, быстро осматривает окровавленный обрубок и начинает рыться в сумке.
Я смотрю в сторону путей. Пыль понемногу оседает, видимость становится лучше.
Разнесённый в щепы киоск. Рядом — несколько неподвижных тел, некоторые вывернуты в нелепых, невозможных позах.
Дальше начинаются платформы. Вернее, то, что от них осталось. Я вижу лишь часть, но и этого довольно: зрелище чудовищно. Закопчённая, искорёженная головная часть скоростного поезда ICE лежит наискось поперёк платформы, из кабины вырывается пламя.
Гигантская стальная балка рухнула на локомотив и смяла его, как жестяную банку. В нескольких местах обшивка разорвана. Наружу свисают теплоизоляция и провода — точно внутренности и жилы.
Вокруг разбросаны чемоданы и какие-то предметы, которых я не могу опознать.
И человеческие тела.
Лишь немногие из них шевелятся. Большинство лежат неподвижно.
Как мёртвые.
Я хочу отвернуться и выйти из здания, как велел фельдшер, но не могу. Только когда рядом возникает кто-то ещё и торопливо кричит, чтобы я немедленно шёл наружу, мне удаётся оторвать взгляд от этого ужаса.