Арно Штробель – Чужой (страница 15)

Всю дорогу молчим. «Ауди» маячит в поле зрения — то рядом, то чуть впереди. Серебристый. Неотвязный.

А потом, за считаные минуты до цели, новая мысль — острая, как лезвие.

Что, если движущая сила всего происходящего — не Эрик?

Что, если — Эла?

Она знает меня больше полугода. Прекрасно осведомлена о семейном состоянии. Мы порой говорили о деньгах, и мне известно, что у неё их негусто. Я помню, как Рихард одно время отчаянно искал стартовый капитал для собственного дела. Безуспешно.

Тогда я предложила помощь. Оба отказались. Но, быть может, лишь потому, что целились куда выше?

Эрик мог оказаться наёмным актёром — Элой нанятым и проинструктированным. Тогда и его «слёзы» всякий раз, когда я его отвергаю, получили бы объяснение. Техника. Ремесло.

Беда в том, что подобная история звучит чистым безумием, стоит пересказать её врачу.

Эла заглушила мотор.

— Всё в порядке, Джо?

Киваю. Тянусь к дверце — заперто. Бью по ней с яростью, которая пугает меня саму. Костяшками правой — по металлу, снова и снова. Больно. Остановиться невозможно.

— Что ты делаешь?!

Эла перехватывает мои запястья, стискивает.

— Джо! Прекрати!

Тыльная сторона ладони пульсирует, горит. Хочется биться головой о дверцу — порыв почти непреодолимый. Несколько глубоких вдохов — и он отпускает.

Выражение глаз Элы говорит яснее любых слов.

— Отвези меня к врачу. Быстро.

 

В приёмной тихо. Пожилая женщина, молодой мужчина. Мы трое.

Эрик улаживает с администратором вопрос оплаты: у него мой паспорт, страховая карточка. Все документы, в которых я так нуждаюсь, — у него.

Пожилую женщину вскоре вызывают. Готовлюсь ждать — мы приехали раньше. Но лучше здесь, чем в квартире Элы.

На безупречно чистом мраморном полу одна-единственная тёмная точка. Впиваюсь в неё взглядом. Считаю вдохи. Запястье ноет всё сильнее, скорее всего уже припухло.

И самое непостижимое: боль приносит облегчение. Она ощущается правильной.

Сжимаю правую руку в кулак. Боль выпускает новые шипы. Если не остерегусь — расхохочусь.

Хоть бы эта женщина знала своё дело.

 

На мой взгляд, доктору Верене Шаттауэр под шестьдесят. С порога она решительно пресекает попытки Эрика и Элы пройти со мной в кабинет. Мне она нравится сразу.

Изложить всё, что случилось со вчерашнего вечера, оказывается нетрудно. Господи — моя жизнь сошла с рельсов меньше суток назад.

Я честна, насколько могу. Умалчиваю лишь об эпизоде в машине — о подспудной тяге причинять себе боль.

— Он не отступается. А теперь и лучшая подруга на его стороне. Хотя в моём доме нет ни единой вещи, которая принадлежала бы ему. Ни книги. Ни рубашки. Даже зубной щётки. Но он это игнорирует — и она тоже.

Врач слушает серьёзно. Пометки в блокноте, но главное — внимание. Почти осязаемое.

— Это словно стоишь перед красной стеной, а все вокруг твердят, что она синяя. Я могу стараться изо всех сил — для меня стена красная. Никакого другого цвета. Я это знаю, но доказать не в состоянии. Да и как?

Шаттауэр кивает.

— Я прекрасно вас понимаю. Давайте подытожим: вы утверждаете, что помните всё — и недавнее, и давнее — за единственным исключением: этого мужчины по имени Эрик.

— Именно.

И тут я осознаю, как это звучит.

— Если он говорит правду, значит, я больна. Других объяснений нет…

Слова спотыкаются, наскакивают друг на друга.

— Вовсе не обязательно. — Она складывает кончики пальцев домиком. — Нам предстоит вас обследовать, но поверьте: у описанного вами феномена существуют иные объяснения.

Пауза. Задумчивый взгляд.

— Систематизированная амнезия, к примеру. Потеря памяти, ограниченная строго определёнными областями. В том числе — при определённых обстоятельствах — определёнными людьми.

Заметив, что я готова засыпать её вопросами, останавливает жестом.

— Это не означает, что диагноз относится к вам. Одна из возможностей, не более. Для начала исключим физические причины.

Придвигает ежедневник, перелистывает.

— На четверг предложу ЭЭГ здесь, в клинике. Плюс направление на КТ головного мозга.

Должно быть, заметила, как я вздрогнула.

— Хотя, признаться, не думаю, что у вашей проблемы органическая природа, — торопливо добавляет она.

Систематизированная амнезия. Память берёт и вычёркивает кусок? Просто так?

Переспрашиваю. Шаттауэр качает головой.

— Нет, не просто так. Должен быть пусковой механизм. Крайне травмирующее событие, которое ассоциируется с определённым предметом или человеком.

Во рту так сухо, что приходится дважды разлеплять губы.

— То есть я вытеснила существование Эрика… потому что он меня травмировал?

Шаттауэр энергично мотает головой.

— Я этого не говорила. Одна из версий, которую необходимо проверить. Я с удовольствием помогу, если согласны.

Мысль о том, что мозг вычеркнул Эрика, чтобы оградить себя от чего-то чудовищного, вдруг кажется убедительнее всего остального. Тогда поведение Элы обрело бы смысл. И его — тоже, если вдуматься. То, как он смотрит на меня и тут же отводит глаза, как хлопочет… вполне может оказаться нечистой совестью. Плюс вспышки несдержанности, то и дело прорывающиеся наружу…

— Согласны на ЭЭГ в четверг?

Шаттауэр возвращает меня к действительности.

— Да. Конечно.

Пожимаю ей руку и выхожу. В приёмной один Эрик. Увидев меня, вскакивает.

— Эла уехала. Еле держалась на ногах, я сказал — езжай. Позвонит после обеда.

И снова этот взгляд — ищущий, испытующий. Виноватый? Вполне вероятно.

— Разговор прошёл хорошо?

Улыбаюсь — или изображаю нечто похожее.

— О да.

Шаттауэр выходит следом, встаёт между нами. Окидывает его внимательным взглядом, поворачивается ко мне.