Аркадий Лаптев – Тёмные коридоры (страница 8)

Андрей, переваривая рассказ отца Михаила, вдруг нахмурился. Картина, нарисованная батюшкой, была настолько мрачной — ад, семинария, торгашество, гиблые приходы и рукоположение «пачками», — что в голове у него созрел вопрос, который он поначалу не решался задать. Но любопытство журналиста и тревога неофита взяли верх.

— Отец Михаил, — спросил он, подавшись вперёд, — а если архиерей был нечестивцем, может, и таинство не сработало? Может быть, вы тогда не стали священником? Как это вообще работает — через такого человека?

Отец Михаил кивнул, словно ждал этого вопроса.

— Я тоже думал об этом, Андрей. Долго думал. И знаешь, до чего додумался? Дело в том, что помимо архиерея, в храме тогда было очень много народу.

Он прикрыл глаза, вспоминая.

— Дело было на Троицу. Престольный праздник. Жара стояла страшная — не продохнуть. Свечи плавились прямо в руках. С меня семь потов сошло, пока я стоял под облачением, — думал, рухну. Еле на ногах держался. Архиерей тот, конечно, больше думал о том, как выглядит перед камерами, а не о том, что читает. Но... — он поднял палец. — Вместе с нами эту многочасовую службу стояли и молились бабушки.

Он произнёс это слово — «бабушки» — с такой теплотой и уважением, что у Андрея потеплело в груди.

— Простые, согбенные, в белых платочках. Они не разбирались в богословии, не знали греческого, не умели красиво говорить. Они просто плакали и молились, глядя на иконы. И в их слезах была такая сила, такая любовь и чистота, что, может быть, именно по их молитвам я и получил дар священства. Архиерей лишь прочёл слова молитвы. А совершил всё Господь — по вере этих старушек.

Он помолчал и добавил:

— Помнишь, я рассказывал, что Ангел в алтаре плачет, если священник — негодяй? Но он не уходит. Он остаётся и ждёт. Ждёт, пока кто-то — пусть даже бабушка с последней скамейки — помолится так, что молитва прорвётся сквозь любую преграду. Помните чудо с иконой «Призри на смирение»? Слышал о таком?

Андрей неопределённо пожал плечами.

— Есть такая икона. Обычная, написанная на доске. Но однажды подошла к ней какая-то бабушка, приложилась, помолилась — и произошёл всплеск Божественной Благодати такой силы, что образ Божьей Матери перешёл на стекло, прикрывавшее икону. Просто отпечатался на стекле — как фотография. Так и здесь. Кто-то тогда, в той духоте, на Троицу, молился за меня. И Господь услышал молитву праведника. Не архиерея — а праведника.

Он вздохнул и посмотрел Андрею прямо в глаза.

— Да и потом я это почувствовал. Знаешь, как? Меня возненавидел весь мир. Сразу. Без перехода. Для мира я стал чужим. Даже друзья — те, с кем я с детства дружил, с кем служил в армии, — отвернулись. Я пытался устроиться на гражданскую работу, куда угодно, хоть дворником, хоть грузчиком. Не брали никуда. Друзья, к которым я обращался, отказывали под самыми разными предлогами: «Мест нет», «Извини, тут такое дело...» Я чувствовал, что стал прокажённым. Не потому, что я стал хуже — наоборот. Но мир не выносит тех, кто хоть немного принадлежит Богу.

Отец Иван, слушавший с мрачным выражением лица, молча разлил по рюмкам.

— Мне ничего не оставалось, — продолжил отец Михаил, — как поехать в Курск. Там в то время был старый, мудрый архиерей. Митрополит. Царствие ему Небесное. — Он перекрестился. — Что это был за человек... Он был земным ангелом. Настоящим. Он встретил меня как родного, как будто всю жизнь ждал, — обнял при встрече и сказал: «Ну наконец-то, а я уж думал, ты не доедешь». И столько любви было в этих словах, что я заплакал. Я, здоровый мужик.

Он опять замолчал, и в горнице повисла та почтительная тишина, какой провожают ушедших праведников.

— Жаль, послужить с ним мне пришлось мало. Когда Владыку призвал Господь, весь Курск пришёл проститься с ним. Весь. Было море людей. Его любили за простоту. Он мог отдать последнее — буквально. Дорогих машин и яхт не имел. Везде ходил пешком либо на общественном транспорте. Его можно было встретить утром в троллейбусе с авоськой — едет старичок, и никто не знает, что это митрополит. Я тогда понял: вот она, Церковь Божья. Та, о которой я тебе говорил, — невидимая, но живая.

Он обвёл взглядом стол, словно видя за этими стенами всю ширь церковной истории.

Он замолчал, задумавшись. За окном уже смеркалось, и тени в горнице стали длиннее и глубже. В этот момент дверь отворилась — тихо, по-домашнему, — и вошла матушка Надежда. Первым делом она посмотрела на бутылку. Та была лишь едва отпита — тяжёлая, тёмная, почти полная.

Матушка упёрла руки в бока:

— Вы что, так целый день и сидите?

Отец Иван встрепенулся, как школьник, застигнутый за шалостью, и бросил взгляд на ходики.

— О-о... А что, уже вечер?

— Вечер, вечер, — вздохнула матушка и покачала головой. — Ну, я так и знала.

Отец Иван засуетился и поднялся из-за стола:

— Так я пошёл готовиться. Мне ещё правило вычитывать. Завтра служить.

Он по-медвежьи, но решительно направился в свою комнату, оставив гостей с матушкой. Та, убедившись, что все сыты, и убрав со стола несколько тарелок, тактично удалилась на кухню.

Андрей посмотрел на отца Михаила. Тот сидел спокойно, даже не думая подниматься.

— А вы, батюшка? Разве вам не нужно готовиться? Правило там, молитвы...

Отец Михаил усмехнулся в усы, и усмешка эта была какой-то по-особенному тёплой, заговорщицкой.

— Если честно, Андрей, отец Иван — батюшка старой формации. Сегодня он будет «готовиться ко встрече с Богом»: вычитывать каноны, класть поклоны, отгонять помыслы. Всё правильно, всё хорошо, но это немножко... фарисейство. Понимаешь? Когда думаешь, что к Богу нужно как-то специально «приходить» — по расписанию, по уставу, после определённого количества молитв. А я...

Он сделал паузу и посмотрел Андрею в глаза.

— А я готов всегда. Понял? Всегда радуйтесь, непрестанно молитесь и за всё благодарите. Ты это поймёшь чуть позже.

Отец Михаил откинулся на стуле и, прищурившись, заговорил тише — явно входил во вкус своей мысли:

— Я, дорогой Андрей, даже не понимаю, как можно отойти от Бога хотя бы на минуту. Я с Ним не расстаюсь. — Он вдруг хитро прищурился. — И представь себе: сейчас я пойду вместе с отцом Иваном на молитву и начну: «Здравствуй, Господи! Сейчас я расскажу Тебе то, чего Ты обо мне ещё не знаешь». Представляешь, как Отец удивится? Скажет: «Михаил, ты что, дураком стал, что ли? Какое “здрасте” — и что это ты Мне хочешь сказать такого, чего Я не знаю?» Будет неудобно.

Батюшка заулыбался — по-детски, широко, — и приставил палец ко рту:

— Тсс... Только ты отцу Ивану ничего не говори. А то обидится старый.

Андрей невольно улыбнулся в ответ. Образ Бога, Который удивится «здрасте», был для него совершенно новым — и одновременно почему-то очень близким, как будто он всегда это знал, но забыл.

— Помню, был случай, — продолжил отец Михаил, всё ещё улыбаясь, — после Литургии пошли служить водосвятный молебен. Ну, я и пропускаю начало — где «Царю Небесный, прииди и вселися в ны». Понимаешь, в этой молитве мы просим Духа Святого прийти и вселиться в нас. Но мы ведь только что причастились — в нас не только Дух Божий, но и Его Святые Дары, Тело и Кровь Христовы. Зачем мне просить Того, Кто уже здесь? Зачем звать Гостя, Который и так сидит за столом и ест с нами? Я и пропустил.

Он хмыкнул.

— Так вот, один воцерковлённый староста — из тех, что следят за уставом, как надзиратель за заключёнными, — нажаловался на меня архиерею. И меня за это отправили в новый запрет. Но там ещё было кое-что: я «посторонних людей в алтарь вожу и заставляю их читать Евангелие на русском, к народу». Представляешь, какое преступление?

Он махнул рукой.

— Потом, правда, этого воцерковлённого старосту разоблачили — он бессовестным образом деньги церковные подворовывал. Вот поэтому я не очень люблю этих всех воцерковлённых. У них Бог — где-то далеко, за облаками, и доступ к Нему только по пропускам: через устав, через канон, через «благословение». А Он-то рядом. Ближе, чем воздух.

В горнице наступила тишина. За окном совсем стемнело. Где-то в комнате отца Ивана слышался тихий, мерный голос — батюшка вычитывал правило перед завтрашней службой. Стук колёс давешнего поезда остался где-то в другой жизни, а здесь, в этом маленьком домике, всё было пропитано иным ритмом — ритмом молитвы, тишины и ожидания.

Завтра им предстояло идти в храм. Завтра отец Михаил должен был прочесть древний арамейский текст — молитву апостола Андрея, первого из двенадцати. И кто знает, что откроется, когда эти древние слова прозвучат в стенах сельской церкви в мордовской глубинке?

Андрей чувствовал, что «тёмные коридоры», о которых он ещё ничего не знал, но которые словно угадывал сердцем, ждут его впереди. Но сейчас, в этот краткий миг, под тихую молитву старого батюшки и мудрую улыбку отца Михаила, ему было спокойно. Так спокойно, как не было уже много лет.

Глава 9.

Андрей не унимался. Слишком много всего было сказано за этот бесконечный, перевернувший душу день — адское видение, воскресение, рассказ о семинарии, горькие слова о воцерковлённых, — и теперь, когда до сна оставалось рукой подать, одна деталь не давала ему покоя.

— Отец Михаил, — спросил он, подавшись вперёд и понизив голос, чтобы не разбудить дом, — а что такое запрет для священника? Вы говорили — вас отправляли в запрет. Что это значит?