Аркадий Лаптев – Тёмные коридоры (страница 7)

Он поднял глаза на Андрея, и взгляд его сделался каким-то отсутствующим, обращённым внутрь, к тем давним образам.

— Чудища разные бродят. Не такие, как в кино показывают, а настоящие — косматые, с вывернутыми конечностями, с мордами, которые и описать-то невозможно. И крики. Крики людские — страшные, хриплые, нечеловеческие. Я понимаю, что сплю. Говорю себе: «Этого не может быть. Проснись». Просыпаюсь — в холодном поту, сердце колотится, как бешеное. Встаю. Иду. Снова коридор — тёмный, бесконечный, и он всё длиннее и длиннее с каждым разом. Снова дверь. Открываю — опять ад. И чудища, одно другого страшнее. Опять понимаю, что сплю. Пытаюсь проснуться — и всё повторяется.

Он перевёл дух.

— И так раз девять. Или десять. Я сбился со счёта. Каждый раз одно и то же: коридор, дверь, ад, ужас. И каждый раз я пытаюсь проснуться — и не могу. Наконец распахиваю дверь в очередной раз — и падаю в темноту. Падаю долго, а потом ударяюсь обо что-то твёрдое. Кругом — тьма кромешная. Ни звука, ни проблеска. И страх — такой, какого я никогда не испытывал при жизни. Лютый страх, пробирающий до самых костей, до мозга, до того, что глубже костей. Ты не дышишь, но жив, не видишь, но ощущаешь.

Отец Михаил понизил голос до шёпота.

— И тут из темноты высовывается страшная рожа. Очень страшное чудище — с пастью, полной зубов, и с глазами, в которых нет ничего, кроме голода. Оно тянется ко мне, пытается схватить и утащить. Но слышу — лязг. Цепь лязгает. Чудище рвётся, дёргается, но цепь его держит. До меня не достаёт — самую малость, на какой-то вершок. От него только слюни летят — чёрные, густые, вонючие. И чувствую я, как капля этой слюны попадает мне на левое плечо. И оно начинает жечь — да так, что я криком кричу. И запах — ужасная, смердящая вонь, какой на земле не бывает. Смесь тухлого мяса, серы и чего-то ещё, чему названия нет.

Он машинально потёр левое плечо — жест давний, привычный.

— И тогда я понял, что я на самом дне ада. И закричал что было сил. Своими словами — я вообще не знал тогда никаких молитв. Просто заорал: «Господи, прости!» И тут — проснулся. По-настоящему.

Отец Михаил замолчал. В горнице было так тихо, что слышно стало, как на кухне капает вода из крана. Потом он продолжил — уже спокойнее:

— Увидел я себя во времянке. Весь в холодном поту. Одежда мокрая насквозь. И на левом плече — небольшое красное пятно. Буквально с горошину. Но оно жгло — точно так же, как во сне. Потом это пятно стало волдырём. Врачи мне потом сказали, что это жировик. Но жировики не воняют так, как воняло от меня. В автобусе люди шарахались. Я этот жировик, одно время вырезал каждый год. Но метка появлялась снова и снова — на том же месте. Привет из ада. До сих пор растёт, иногда чешется, но уже не воняет.

Он криво усмехнулся и провёл ладонью по лицу.

— После того как я проснулся — по-настоящему, во вторник утром, — я побежал в дом. Нашёл в шкафу Евангелие. Его тогда ещё бесплатно раздавали баптисты — маленькая такая книжечка, в мягком переплёте. Я стал читать. Первое время не шло. Вообще. Было очень тяжело — как будто каменная плита давила на меня сверху. Каждое слово — с трудом, каждую строчку — через силу. Потом вроде пошло легче. Но появились очень важные, как мне казалось, мысли. Об улучшении своей жизни. О том, что надо бы работу сменить, денег скопить, купить то да сё. Дьявол очень не хотел меня отпускать. Он мне подсовывал эти мысли одну за другой — как рыбак подсовывает наживку. Я тогда целый день читал Евангелие. Не отрываясь. Только так и вырвался.

Он перекрестился — быстро, привычно.

— Решил я, значит, поступить в семинарию. Думал — там ангелы. Куда там. Это было ещё одно испытание.

Отец Михаил горько усмехнулся.

— В семинарии веру и благочестие у тебя стараются отобрать в первый же день. Приходишь — а там одни отщепенцы. Подхалимы, карьеристы, были и сумасшедшие — в прямом смысле, с диагнозами. Но в основном — безбожные приспособленцы. Те, кто пришёл за дипломом, за местом, за куском хлеба. Было, правда, несколько верующих христиан — но с ними общались как с дураками. Их сторонились, над ними посмеивались. На втором курсе ко мне подошёл племянник ректора — наглый, здоровый детина с компанией таких же. И предложил что-то очень постыдное. Я его послал. Завязалась драка. И меня — как неблагонадёжного — отчислили из семинарии. Со второго курса.

Он развёл руками.

— Но на самом деле я этому был очень рад. Потому что те, кто остался, напрочь потеряли веру. А некоторые стали заниматься постыдными, греховными делами — такими, о которых и говорить не хочется. Ну а потом, как и полагается, стали архиереями.— Он осёкся и махнул рукой. — Ладно, не будем.

Отец Михаил отпил воды и продолжил — голос его звучал устало, но твёрдо.

— Потом были мои скитания. По приходам, по монастырям. Я искал — искал Церковь. И везде видел одно и то же. Стыд. Срам. Безобразие. Я не понимал: почему там, где совершается Литургия, столько греха? Почему в алтаре — интриги, а на клиросе — сплетни? Почему священники, которые должны служить примером, ведут себя хуже мирян?

Он помолчал.

— А потом мне стало понятно. Никакого таинства во время Литургии не происходило. Бог покинул те места. Ведь ничто Чистое не может войти в нечистое. Понимаешь? Если священник — негодяй, если он не верит, если он в алтаре думает о деньгах и о бабах, — Господь не станет сходить на его престол. Многие ушлые батюшки придумали отговорку. Якобы, мол, за плохого священника службу совершает Ангел. Так вот — это самая настоящая брехня. Ангел ничего не совершает. Он стоит в алтаре и плачет. Поэтому у нас так много крещёных, но так мало христиан.

Отец Иван, слушавший молча, тяжело вздохнул и кивнул.

— Дальше я поехал в одну из епархий, — продолжил отец Михаил. — Там архиерей с лёгкостью рукополагал кого попало. Даже дураков. Главное — не буйных, чтобы прихожан не резали. Дело было так: заходил ставленник к архиерею. Тот ему: «Пятидесятый псалом знаешь?» — «Ага». — «Всё, этого достаточно. Неделю в соборе — на уборке территории, а в выходные ты уже дьякон».

Он невесело хмыкнул.

— У того архиерея была маленькая епархия, и ему нужно было выделиться в Москве. Чтобы тогдашний патриарх его заметил. В общем, нас тогда рукополагали пачками, как солдат в казарме. Через неделю после рукоположения я уже дьякон. Ещё неделя — и я уже священник. Послали меня в райцентр к благочинному. Тот понял, что взять с меня нечего, и отправил на самый гиблый приход. Сто пятьдесят человек всего населения. Каждый месяц кто-нибудь кончает жизнь самоубийством. Храма нет, но был сарай, который местные называли молитвенной комнатой.

Отец Михаил вздохнул.

— И началось у меня трёхразовое питание: понедельник, среда, пятница. То есть — ничего. Я высох как гончий велосипед. Люди в храм-сарай вообще не ходили. Помню, как-то пошёл в келью после службы — а келья моя тоже находилась в этом сарае, угол отгороженный. И от голода покачнулся и выронил ключ. Руки тряслись, не слушались. Ключ упал в щель между досок. Я тогда взмолился: «Господи, зачем Ты оставил меня?» Всплакнул. Сел на корточки. Но делать было нечего, нужно было доставать этот злосчастный ключ. Я стал отрывать доску.

Он оживился, и в голосе его зазвучала неожиданная, почти мальчишеская радость.

— Как только я оторвал доску и потянулся за ключом — увидел пару куриных яиц. Обычных. Белых. Потом нагнулся ниже. И — о чудо! — гора яиц. Их там сотни. Оказывается, все местные куры там прятались и неслись. Много было, конечно, и тухлых. Но были и свежие. Вот так я и спасался. Куры меня прокормили.

Он рассмеялся тихо, и Андрей невольно улыбнулся вместе с ним.

— Помню, поехал потом к архиерею — просить денег на потир и облачение. Как только зашёл, он мне: «Ты пройдоха, негодяй! Чего припёрся? Это ты мне должен деньги возить, а не я тебе. Каков поп — такой и приход». Я тогда плюнул на всё и уехал. Это был мой первый запрет — за оставление епархии.

Отец Михаил замолчал. Тишина в горнице сделалась густой и тяжёлой, как воздух перед грозой. Отец Иван глядел в стол. Андрей сидел, переваривая услышанное. История, которая началась с мрачного видения, прошла через смерть и воскресение, через подлость семинаристов и цинизм архиереев, через голод и чудо с куриными яйцами, — она укладывалась в голове не как житие, а как военный репортаж. Репортаж с передовой, где враг — не плоть и кровь, а тьма, которая прикидывается светом.

— И метка? — спросил Андрей тихо. — Она до сих пор?

Отец Михаил молча приспустил ворот подрясника. На левом плече, чуть ниже ключицы, виднелся небольшой кожаный шарик вроде родинки — старый, но всё ещё заметный. Андрей невольно поёжился.

— Бог оставляет нам ровно столько боли, сколько нужно, чтобы мы не забыли, откуда нас вытащили, — сказал отец Михаил, поправляя одежду. — Это не наказание. Это — напоминание.

За окном яблоня тихо роняла лепестки. Солнце медленно клонилось к вечеру. А за столом трое мужчин сидели молча, и каждый думал о своём — о пройденных коридорах, о дверях, которые открывались не туда, и о том, что завтрашняя литургия и древний арамейский текст, возможно, откроют новую дверь. И надо быть готовым — к чему угодно.

Глава 8