Аркадий Лаптев – Тёмные коридоры (страница 9)
Отец Михаил, уже поднявшийся было из-за стола, снова опустился на стул. Лицо его в неярком свете кухонной лампочки казалось усталым, но глаза блестели.
— Запрет, — сказал он, растягивая слово, как старую больную ноту, — это такое наказание, когда архиерей пишет указ. Бумагу с печатью. И этой бумагой запрещает священнику служить Богу. Проповедовать. Давать благословение. Даже крестное знамение — и то под вопросом.
Андрей ужаснулся. Он смотрел на отца Михаила во все глаза.
— Как такое может быть? Ведь священник — это тот человек, который призван Богом служить Ему. Его Господь позвал. Как другой человек — пусть хоть он и архиерей, хоть трижды архиерей — может такое запрещать?
Отец Михаил горько усмехнулся.
— Ты забываешь, Андрей, что среди архиереев христиан практически нет. Ну, может быть, один или два на всю страну. Которых Господь бережёт особо — как тот Курский митрополит, о котором я говорил. Остальные... — он махнул рукой. — Для них священник это крепостной, а крепостного не жалко ещё нарукопологают. Их там целая семинария.
Андрей силился переварить услышанное.
— Но разве нельзя попросить прощения у архиерея? Ну, чтобы он простил?
Отец Михаил посмотрел на него долго и серьёзно, а потом процитировал — медленно, весомо, как читают Писание:
— Апостол Пётр спросил Христа: «Господи! сколько раз прощать брату моему, согрешающему против меня? до семи ли раз?» Иисус ответил: «Не говорю тебе: до семи, но до седмижды семидесяти раз». — Он помолчал. — Но многие архиереи, Андрей, этого никогда не читали.
Он вздохнул, и голос его стал жёстче.
— Как правило, прощение архиерейское очень дорого стоит. Нужны деньги. Понимаешь? Не покаяние. Не слёзы. Деньги. Знаешь, как архиереи измеряют благодать священника? Если есть у батюшки деньги, которые он регулярно в конверте привозит, — значит, это благодатный батюшка. А если денег нет — значит, негодяй и лодырь. «Каков поп, таков и приход». Так что бесплатно ни один архиерей прощать не будет.
Андрей медленно покачал головой. Внутри у него закипало.
— Какой ужас... — проговорил он глухо. — Так это же... это же кощунство. И хула на Бога. В чистом виде. Торговать прощением.
Отец Михаил вдруг улыбнулся — светло и неожиданно.
— Вот видишь, — сказал он мягко. — Ты сам ответил на свой вопрос. Сам.
Повисла пауза. За окном прошелестел ветер в яблоневых ветвях. Потом отец Михаил наклонился к Андрею и спросил — негромко, почти заговорщицки:
— Скажи, Андрей, а у тебя есть охрана?
Андрей удивлённо моргнул.
— Охрана? Нет, а зачем она мне? Воровать у меня нечего, я не богат. Да и врагов у меня нет. Я никого не обижал.
— А у многих архиереев есть, — сказал отец Михаил, и голос его упал почти до шёпота. — Охрана, спрашивается — для чего? От кого охраняться? От бабушек с просфорами? От алтарников с кадилом? — Он горько усмехнулся. — Они ведь называют себя преемниками Святых Апостолов. Пётр, Павел, Иоанн — они что, с телохранителями ходили? Их били палками, побивали камнями, гнали из города в город. И они шли. А эти сидят за высокими заборами, подсчитывают конверты и нанимают охранников, чтобы никто не помешал им «служить». Смешно и страшно.
Он замолчал. За окном было темно и тихо. Потом хлопнул в ладоши — негромко, решительно:
— Ну, хватит на сегодня. Нужно идти спать. Завтра рано вставать. Литургия.
Андрей поднялся. Матушка постелила ему в детской — там, где когда-то жили дети, теперь уже взрослые, разъехавшиеся кто куда. В комнате пахло сухим деревом и старыми книгами. Над кроватью висела вышитая крестиком икона. Андрей разделся, лёг, и мягкая постель приняла его усталое тело как родного.
Отец Михаил устроился на кухне, на старой раскладушке, которую матушка заботливо застелила свежим бельём. Андрей слышал, как батюшка тихо, одними губами, прочёл короткую молитву, перекрестил подушку и со вздохом опустился на скрипучие пружины. Скрипнула половица — видимо, он перевернулся на бок. И всё стихло.
Дом погрузился в сон. Только старые ходики на стене мерно отсчитывали минуты — тик-так, тик-так, — словно шаги далёкого ангела-хранителя, обходящего спящий дом по периметру. Где-то далеко-далеко, за мордовскими полями, в тёмном небе стояли звёзды. А в душе Андрея, засыпающего в комнате с вышитой иконой над кроватью, что-то продолжало расти — негромко, но неумолимо, как зерно, пробивающее твёрдую землю.
Завтра ему предстояло впервые в жизни стоять на Литургии — не как туристу, не как журналисту, не как случайному прохожему. Завтра ему предстояло стоять перед Богом. И он чувствовал — смутно, но отчётливо, — что это только начало.
Глава 10
Дом проснулся рано, ещё затемно. За окнами едва брезжил серый июньский рассвет. По скрипучим половицам затопали ноги, захлопали двери, звякнула посуда на кухне — матушка, как всегда, встала первой. Вскоре к умывальнику выстроилась молчаливая очередь: впереди отец Иван, за ним отец Михаил, замыкающим Андрей. Умывались по-деревенски — из рукомойника, фыркая, разбрызгивая холодную воду, растирая лица жёстким вафельным полотенцем.
Оделись. Матушка повязала светлый платок, отец Иван накинул поверх подрясника старенькую рясу, отец Михаил остался в своём неизменном дорожном облачении. Андрей оделся попроще, но опрятно — чувствовал, что идёт не в гости, а на службу.
Вышли во двор. У калитки, привалившись боком к покосившемуся штакетнику, их ждала машина отца Ивана. Это была очень старая «Лада» шестой модели — некогда, в какой-то доисторической эпохе, синяя, а теперь выцветшая до тусклой голубизны, с рыжими проплешинами ржавчины по днищу и крыльям. Андрей невольно усмехнулся про себя: «синее ржавое корыто» — именно такое описание пришло бы ему в голову как журналисту, если бы нужно было описать это чудо отечественного автопрома.
Отец Иван тем временем открыл капот и, достав откуда-то из-под верстака помятую канистру, начал заливать в мотор какую-то тёмную, пахнущую гудроном жидкость. Андрей принюхался и удивлённо поднял брови:
— Батюшка, это что?
— Трансформаторное масло, — буднично ответил отец Иван, завинчивая крышку. — На нормальное денег нет. А это — даром, с электроподстанции знакомый мужик таскает.
— И что, ездит?
— Ездит, родимая, — отец Иван ласково похлопал машину по капоту. — Только течёт, зараза, ручьём. Но ничего, дольём.
Начали усаживаться. Отец Иван, кряхтя, втиснулся за руль. Матушка Надежда, подобрав юбку, устроилась на переднем сидении. Отец Михаил и Андрей уселись сзади — сиденья под ними жалобно скрипнули, а из-под обшивки посыпался какой-то трухлявый поролон.
Машина тронулась — не сразу, а после долгого чихания стартера и сизого облака выхлопных газов, окутавшего двор. До деревни, где служил отец Иван, было километров пять. Поначалу Андрею ехать было откровенно страшно: машина постоянно покачивалась, как пьяный матрос, и издавала звуки отлетающих деталей — что-то дребезжало под днищем, что-то скрежетало в моторе, а выхлопная труба подвывала на ухабах, как раненый зверь. Но постепенно Андрей привык — русский человек ко всему привыкает, особенно к отечественным автомобилям.
Доехали быстро. Деревенька оказалась небольшой — домов сорок, не больше. Улицы пыльные, но чистые, в палисадниках — георгины и подсолнухи. Храм, к которому они подъехали, когда-то был местным сельпо — сельским потребительским обществом, попросту говоря, магазином. Но теперь об этом напоминали разве что пропорции здания да широкая, чуть приземистая его стать. Отец Иван каждую осень собирал у населения картошку — попросту обходил дворы с мешком, и люди, кто сколько мог, отсыпали. Эту картошку он продавал, а на вырученные деньги год за годом, кирпичик за кирпичиком, перестраивал бывшее сельпо. Теперь над крышей возвышалась аккуратная главка с крестом, а стены были выкрашены в спокойный жёлтый цвет. Храм был небольшим, но очень уютным — чувствовалось, что строили его не подрядчики за откат, а сам батюшка с мужиками, с молитвой и любовью.
Они вошли. Внутри пахло воском и ладаном — тем особенным, домашним ладаном, который бывает только в сельских храмах, где каждую свечу ставят не для красоты, а от сердца. Матушка сразу заняла место на клиросе — небольшом, всего на две певчих, — и принялась раскладывать ноты. А батюшки вместе с Андреем прошли в алтарь.
— Ну, Андрей, — сказал отец Иван, поправляя епитрахиль, — сегодня будешь алтарничать. Кадило подавать. Справишься?
Андрей кивнул, чувствуя, как внутри что-то замирает — не страх, а скорее трепет.
Началась служба. Отец Иван служил неспешно, проникновенно, каждое слово произносил так, будто оно только сейчас рождалось в его сердце. Отец Михаил помогал ему —по очерёдности произносили ектеньи, подавал кадило, читал помянники. Андрей стоял в углу алтаря и, как велели, вовремя подавал кадило и следил за свечами. Всё было для него внове — и возгласы, и каждение, и тихие молитвы, которые батюшки читали про себя. Но постепенно ритм службы захватил его, и он перестал бояться сделать что-то не так.
Настало время Причастия. Отец Иван вынес Чашу к народу. В храме собралось человек тридцать — в основном бабушки в платочках, несколько мужиков, две молодые женщины с детьми. Отец Михаил перед этим поисповедовал всех причастников — быстро, но внимательно, каждому сказав что-то своё, нужное. Андрей исповедовался одним из первых — коротко, но так, словно скинул с себя целую гору, которую таскал годами.