Аркадий Лаптев – Тёмные коридоры (страница 10)

— Причащается раб Божий Андрей честнаго и святаго Тела и Крове Господа и Бога и Спаса нашего Иисуса Христа, во оставление грехов своих и в жизнь вечную. Аминь.

Андрей открыл рот и принял Святые Дары. Тёплый хлеб, чуть влажный от вина, коснулся его губ, и он проглотил — благоговейно, стараясь не уронить ни крошки.

Причащение прихожан закончилось, они вернулись в алтарь. И тут — не сразу, а спустя несколько минут, — Андрей почувствовал, как его тело наполняет доселе незнакомое ощущение. Это не было головокружением или восторгом — нет. Это было тихое, глубокое, всеобъемлющее чувство радости. Счастья, которое не зависит ни от чего внешнего. А самое главное — чувство любви. Он вдруг ощутил, что любит всех. Всех людей сразу. Каждого человека — каждую старушку в храме, каждого мужика с натруженными руками, — он чувствовал близким и родным. Он порывался выбежать из алтаря и начать всех обнимать. Любовь Божия заполнила всё его существо — до краёв, до последней клеточки.

Солнечный лучик, пробивавшийся сквозь узкое алтарное окошко и падавший на престол, светил теперь каким-то особенным светом — не просто жёлтым, а золотым, живым, тёплым, как благословляющая рука. Андрей посмотрел на подоконник и заметил там маленького паучка. Тот сидел в своей паутинке, замер, и казалось, что он тоже молился за Божественной Литургией — на свой, паучий лад. Андрей, который раньше пауков боялся, теперь смотрел на него с нежностью. Он подошёл ближе, осторожно вытянул палец и коснулся паучка. Тот не убежал. Он поднял свои крошечные лапки и легонько коснулся пальца Андрея — и в этом движении было что-то, похожее на приветствие.

— Вот оно, значит, как, — прошептал Андрей.

Идиллию прервал отец Иван. Он подошёл к престолу, и в его голосе прозвучала особенная, деловая нота:

— Ну, вот то, зачем вы приехали.

Он достал старинную Библию — ту самую, в потёртом кожаном переплёте, что подарил ему армянин, — открыл её. Внутри, между страницами, лежал очень древний, пожелтевший от времени пергамент. Края его крошились, но строки, выведенные твёрдой рукой на арамейском, были ещё видны. Это была молитва, написанная рукой Святого Апостола Андрея Первозванного.

Отец Михаил взял пергамент очень аккуратно — двумя руками, как берут величайшую святыню. Он вгляделся в строки, и лицо его озарилось.

— Здесь что-то сказано о Видении невидимого, — проговорил он. — О том, что видел апостол, когда Господь отверз ему духовные очи.

Они собрались возле престола — трое: отец Иван, отец Михаил и Андрей. За окном пели птицы. В алтаре было тихо и торжественно.

— Я буду читать на арамейском, — сказал отец Михаил, — а вы повторяйте за мной. Каждое слово. Если что-то будет непонятно — не страшно. Главное — повторяйте.

Он начал. Слова, древние, гортанные, непривычные для русского уха, полились из его уст — негромко, но властно, словно сам воздух в алтаре начал вибрировать от их силы. Отец Иван повторял их следом, Андрей — за ним. Слово в слово. Звук за звуком. Он не понимал смысла, но каждое слово отдавалось в его сердце, как колокольный звон.

Когда последнее слово было произнесено, текст на пергаменте на мгновение вспыхнул белым сиянием — не обжигающим, не страшным, а чистым, как снег на вершине горы, — и погас. Всё в алтаре было по-прежнему: те же иконы, тот же престол, тот же солнечный луч. Но что-то поменялось. Это почувствовал каждый — сдвиг, едва уловимый, но неотменимый, как если бы кто-то поправил линзу, и мир наконец явился в настоящей резкости.

Трое в алтаре получили дар Духа Святого.

Отец Иван быстро потребил оставшиеся Святые Дары и, одёрнув рясу, вышел на амвон — отпускать службу и говорить проповедь. Отец Михаил и Андрей остались в алтаре. Они стояли молча, глядя друг на друга и ничего не понимая. Что произошло? Что изменилось?

В этот момент отец Иван вдруг забежал обратно в алтарь. Лицо его было бледным, но возбуждённым — не испуганным, а скорее потрясённым. Он схватил отца Михаила за рукав и решительно потащил на амвон.

— Идите, идите сюда, — хрипло зашептал он. — Вы должны это видеть.

Отец Михаил послушно последовал за ним. Андрей пошёл следом — сердце его колотилось.

Они вышли из Царских врат на амвон. Андрей поднял глаза — и ахнул.

Посреди храма, в центре, стояла старуха, которую местные называли Царихой. Она была известна на всю округу как главная сплетница, собиравшая и разносившая небылицы о каждом жителе деревни. К Причастию она не подходила, на исповеди не была никогда. И вот теперь Андрей видел её — и не мог отвести глаз.

На Царихе, как на ёлке, только вместо украшений, висели бесы. Он насчитал шесть штук. Один — самый крупный, тёмно-серый, с вытянутой мордой, — сидел прямо у неё на голове, вцепившись когтистыми лапами в седые волосы. Второй — помельче, юркий, с длинным языком — примостился на плече и что-то постоянно, безостановочно шептал ей в ухо. Третий висел прямо на правой руке, обвив её, как змея, и явно мешал старухе осенять себя крестным знамением — рука у Царихи была какая-то скрюченная, непослушная. Четвёртый, похожий на мохнатого страшного кота, лазил у неё в ногах, то и дело ставя подножки — старуха постоянно спотыкалась на ровном месте. Пятый, совсем маленький, но с мерзкой ухмылкой, сидел у неё в кармане и оттуда выглядывал. А шестой — и этот был самым жутким — сидел за пазухой, прильнув к сердцу, и оттуда, выглядывая, корчил священникам рожи. Его физиономия выражала откровенное глумление.

— Вы это видите? — тихо спросил отец Иван.

Отец Михаил и Андрей синхронно закивали, не в силах вымолвить ни слова.

Прихожане начали подходить ко кресту. Цариха — а именно таково было её прозвище в селе, производное от «царица» и прилипшее за много лет, — стояла и к кресту не подходила. Зато на весь храм, перекрывая даже хор, она громко причитала:

— Ой, батюшка, какая красивая служба! Вы такой молодец! И матушка ваша как красиво поёт! А батюшки ваши — какие молодцы! Ой, просто ангельское пение, ой, прямо душа радуется!

Голос у неё был елейный, слащавый, но сквозь эту слащавость Андрей теперь явственно слышал что-то другое — фальшивое, льстивое, гадкое. Бес, сидевший у неё на плече, продолжал что-то нашёптывать ей в ухо — и она тут же озвучивала это вслух.

Отец Иван подозвал Андрея:

— Андрей, там, в алтаре, стоит чаша с Крещенской водой и кропило. Принеси, пожалуйста.

Андрей метнулся в алтарь и вынес всё необходимое. Отец Иван взял кропило, обмакнул его в святую воду и решительным шагом направился к Царихе. Та, увидев его приближение, вдруг замолчала и как-то сжалась. Бесы на ней заволновались.

От первых каплей Крещенской воды — и бесы засуетились. Они забегали, закопошились на Царихе, как тараканы, застигнутые светом. Следующие капли — и они начали срываться с неё. С отвратительным шипением и воем, которых не слышал никто из прихожан, они кинулись к выходу, выкрикивая напоследок грязные ругательства. Один из них на бегу показал священникам нечто непристойное.

Цариха покачнулась и едва не потеряла сознание. Стоявшие рядом женщины подхватили её под руки.

— Ой, где я? Что это? — пробормотала она слабым голосом.

— Ты чего, Петровна? — удивлённо спросила одна из женщин. — Ты же в храме.

— Да я вроде сегодня не собиралась... — растерянно проговорила Цариха, озираясь. — Хотела с утра огурцы полить.

Отец Иван молча протянул ей крест для целования. Цариха посмотрела на распятие — и, не обращая на него внимания, развернулась и ушла из храма. Просто повернулась и вышла, как будто ничего не было. Бесов на ней уже не было, но благодать Божия, коснувшаяся её через святую воду, была отвергнута. Она сделала свой выбор.

Отец Иван не стал её останавливать. Он только тихо, с горькой мудростью произнёс:

— Как пёс возвращается на блевотину свою, так глупый повторяет глупость свою.

Для всех остальных это была обычная служба, ничем не отличающаяся от других. Бабушки приложились ко кресту, дочитали благодарственные молитвы, разобрали просфоры. Никто ничего не видел. Никто ничего не слышал.

Но эти трое уже не были прежними. Они получили дар.

Они вернулись в алтарь. Отец Иван, не говоря лишних слов, взял листок старого пергамента и протянул его отцу Михаилу:

— Вот, батюшка, забирай. Может, тебе удастся собрать весь требник. Все двенадцать страниц. Я своё дело сделал — сохранил и передал.

Отец Михаил поблагодарил старого друга, бережно спрятал листок в своё дорожное Евангелие — туда, где он хранил самые ценные бумаги, — и положил книгу за пазуху.

Пора было отправляться на поиски следующей страницы. Где она была, у кого, в каких краях — этого они пока не знали. Но Господь, даровавший им сегодня и новый взгляд, и новое сердце, и новое видение, — Он укажет.

Они вышли из храма на залитый солнцем двор. Синее небо, зелень травы, петушиный крик за рекой — всё было прежним и в то же время новым. Андрей щурился, привыкая к свету — и к тому, что теперь он видит больше, чем прежде. Гораздо больше.

Машина, дребезжа и пофыркивая, выехала на трассу. Впереди лежала дорога. И хоть никто из них троих не знал, куда именно она приведёт, каждый чувствовал: «тёмные коридоры» этого мира теперь не скроют того, что ищет свет.

Глава 11

Отец Иван довёз их до вокзала. Старенькая «Лада», чихнув напоследок сизым дымком, замерла у привокзальной площади.