Аркадий Лаптев – Тёмные коридоры (страница 6)

— Тут такое дело было. Приехал ко мне на приход один армянин. С дочерью. Дочь была совсем плоха — бледная, как свечка, еле на ногах стояла. Глаза у неё были... — он замялся, подбирая слово, — как у давно покинувшей этот мир. Отец её по всем врачам возил: и в Москву, и за границу, и к светилам, и к знахарям. Никто помочь не мог. Деньжищ, говорит, угрохал немерено — а толку ноль. И вот привёз он её ко мне, в мой храм. Вошёл — а я как раз после службы, только что литургию отслужил, ещё облачение не снял. Он ко мне: «Помоги, батюшка, дочке моей. Я за ценой не постою».

Отец Иван покачал головой, вспоминая.

— Ну я её пособоровал. Маслом освящённым, помазал. А в конце добавил — сам не знаю почему, слова сами из сердца вырвались: «Не нам, Господи, не нам, но Имени Твоему даждь Славу». И напоследок окропил её Крещенской водой. Холодной — из источника, я её всегда в бутыли держу, на Крещение набираю. Они уехали. Я ещё подумал тогда: «Господи, помоги девочке, Твоя воля да будет». И — забыл, честно скажу. Мало ли народу через храм проходит. А через неделю...

Он сделал паузу и широко улыбнулся.

— Через неделю возвращается этот армянин. Входит в храм — и прямо в ноги мне падает. На колени. В пол лбом. «Благодарю вас, — говорит, — батюшка дорогой. Дочка выздоровела». И слёзы у него по лицу — в три ручья. А я его поднимаю, а он вдруг притягивает мне книгу — старинную Библию в потёртом кожаном переплёте. А в ней — этот самый листок. Древний. На арамейском. Армянин говорит: «Этот листок хранился в нашей семье многие столетия. Передавался из поколения в поколение — от отца к сыну. И когда дочь заболела, — говорит, — я дал Богу обет: если найдётся человек, который её вылечит, я этот листок ему отдам. И вот вы, батюшка, — тот самый человек».

Отец Иван перекрестился и продолжил:

— Я его поднимаю с колен — а он тяжёлый такой, коренастый. Он встаёт и вдруг снимает с себя золотой крест. Размером с наперстный, на золотой цепи — и отдаёт его мне. Я, конечно, сопротивлялся. Говорю: «Не надо, не возьму, зачем мне это». А он от обиды чуть не заплакал. Говорит: «Батюшка, вы меня оскорбляете. Это дар. Если не возьмёте — значит, молитва моя не услышана». Ну, мне ничего не оставалось делать, как взять.

Отец Иван поднялся из-за стола и, по-медвежьи переваливаясь, ушёл в комнату. Вернулся он быстро — в руках у него что-то тяжело блеснуло.

— Хотите, покажу?

Он протянул отцу Михаилу цепь с крестом. Вещь была очень ценная — это чувствовалось сразу, с первого взгляда. Цепь вместе с крестом весили килограммов пять, не меньше: золото было высокой пробы, тёмно-жёлтое, массивное. Каждое звено цепи — крупное, ручной работы, с едва заметной гравировкой по краям. Сам крест, размером с ладонь, был украшен бриллиантами и жемчугами. Бриллианты — мелкими, но чистыми, они вспыхивали на солнце колючими синими и белыми искрами. Жемчуга — крупные, ровные, розоватого оттенка — обрамляли края креста, смягчая его строгую геометрию. Вещь была не просто дорогой — она была царской. Такую и в музее не стыдно выставить.

Отец Михаил взял крест в ладони, повертел его — но не как нечто дорогое, не с жадностью оценщика, а скорее как ребёнок вертит красивую игрушку или как натуралист разглядывает диковинный камень. Подкинул на ладони, оценивая вес, провёл пальцем по жемчужине и хмыкнул.

— Да, знатное сокровище, — сказал он задумчиво. — Можешь теперь вместо своего наперстного креста одевать и ходить на службу. — Он помолчал и добавил с горькой усмешкой: — Хотя нет, не можешь. Могут из-за этого сокровища тебя просто прихлопнуть где-нибудь в тёмном переулке. И дети сиротами останутся.

— Да я уже думал об этом, — вздохнул отец Иван. В его голосе прозвучала усталость — видно, мысль о том, что такая драгоценность может стать не благословением, а проклятьем, посещала его не раз. — Может, себе заберёшь, а?

Отец Михаил покачал головой и вернул крест обратно — спокойно, без тени сожаления:

— Нет, старый. Я не могу. Сам знаешь почему.

Отец Иван вздохнул ещё раз и перевёл взгляд на Андрея. Взгляд этот был странным — в нём читалась и надежда, и какая-то проверка одновременно. Он протянул крест на раскрытых ладонях:

— Андрей, может, тебе надо?

Андрей замер. На мгновение в голове у него помутилось. Перед ним на старых, натруженных ладонях священника лежало целое состояние. Настоящее, весомое, зримое. Золото, бриллианты, жемчуга — не виртуальные цифры на банковском счёте, не обещания, а вот оно, здесь, на расстоянии вытянутой руки. Мысли понеслись вскачь: «Вот это удача. Здесь целое состояние. Ипотеку можно погасить досрочно. Машину купить — хорошую, новую. Жену в отпуск свозить на море — она сто лет нигде не была. И ещё останется — на чёрный день, на учёбу детям, на всё...»

Он уже почти протянул руку. Пальцы дёрнулись.

И тут он заметил на себе взгляд отца Михаила. Тот смотрел не осуждающе и не с укором — он смотрел внимательно, тихо, как смотрят на воду, ожидая, пока уляжется рябь и станет видна глубина. И взгляд этот мгновенно отрезвил Андрея.

«Стоп. Что-то не так. Почему эти умудрённые опытом люди шарахаются от этого золота, как от проказы? Один боится, что его убьют. Другой не может взять — «сам знаешь почему». Может, это испытание? Может, именно сейчас, в этом маленьком доме, за этим столом, решается то, ради чего меня позвал Господь? Сейчас я приму это сокровище — и дальнейший путь будет мне закрыт. И все мои вчерашние слёзы, всё моё «я готов» окажутся просто словами. Словами, а не делом».

Он стряхнул с себя навязчивые мысли — решительно, как сбрасывают с плеча чужую руку. Поднял глаза. И твёрдо, сам удивляясь тому, как спокойно звучит его голос, сказал:

— Нет, батюшка. Мне тоже не нужно.

Отец Михаил одобрительно покачал головой. Чуть заметно, едва-едва — но Андрей увидел. И от этого безмолвного одобрения на душе сделалось теплее, чем от целой груды золота.

Повисла пауза. Отец Иван всё ещё держал крест на ладонях, словно не зная, куда его теперь деть. И тогда отец Михаил сказал — просто, по-житейски, как говорят о вещах самых обыкновенных:

— Слушай, отец Иван. У тебя вон какая старая машина. Видел я её — дверь не закрывается, глушитель дребезжит. Продай ты это золото и купи себе хорошую машину. Чтобы ездить на приход, к людям. Дело-то благое.

Отец Иван посмотрел на крест, лежащий в его ладонях. Потом на отца Михаила. Потом на Андрея. И вдруг широко, облегчённо улыбнулся — словно скинул с плеч невидимую тяжесть.

— Ладно, — сказал он, поднимаясь. — Так и сделаю.

Он спрятал крест с цепью в мешочек, убрал в комнату и вернулся к столу. Лицо его разгладилось, морщины стали мягче. Теперь, когда решение было принято, он снова стал прежним отцом Иваном — добрым, чуть лукавым, с вечным запахом вина и вечной искрой Божьей в глазах.

— А теперь давайте-ка ещё по одной, — сказал он, берясь за бутыль. — За гостей дорогих. И за то, чтобы завтрашняя литургия открыла нам то, что Господь пожелает открыть.

Глава 7

За столом ненадолго установилась тишина — та особенная, сытная тишина, когда отодвинуты тарелки, а говорить не хочется. За окном солнце перевалило за полдень и теперь светило уже не в окна, а в крону старой яблони, бросая на стол кружевную тень. Где-то в глубине дома тикали ходики.

И тут Андрей, набравшись решимости, спросил:

— Отец Михаил, а как вы пришли к Богу? Как Он вас позвал?

Отец Михаил сперва насупился. Брови его, седые и кустистые, сошлись к переносице. Видно было, что вопрос этот трогает что-то глубокое, давнее, о чём он не привык говорить за столом, под вино и пельмени. Но потом лицо его разгладилось — он словно вспомнил что-то важное и, повинуясь заповеди «просящему у тебя дай», начал.

— Ладно. Слушай.

Он отодвинул рюмку, положил ладони на стол — крупные, натруженные ладони, — и заговорил. Голос его звучал ровно, без пафоса, как рассказывают о деле давно минувшем, но не забытом.

— В молодости я, как и все, не помышлял ни о спасении, ни о молитве. Только пришёл из армии — пил вино, гулял с дамами, жил в своё удовольствие. Дело было в Саратове, мы тогда жили в частном доме, на окраине. И вот однажды я так сильно напился — не просто до беспамятства, а до полного изнеможения, — что еле дотащился до кровати. Вернее, не до в доме кровати — до времянки. Была у нас во дворе старая времянка, там я и рухнул. Спать лёг в пятницу вечером. А очнулся...

Он сделал паузу. Отец Иван сидел тихо, опустив глаза, — видно, слышал эту историю не впервой, но всякий раз она производила на него впечатление.

— ...а очнулся во вторник утром. Три дня пролежал мёртвый. Уже начал разлагаться. Вся семья была на даче — и, может, оно и к лучшему, иначе бы меня похоронили по-настоящему. Но Господь судил иначе.

Андрей замер. Он хотел переспросить — «три дня?» — но язык не повернулся. Отец Михаил говорил об этом так буднично, словно речь шла о затяжной простуде, а не о воскресении из мёртвых.

— Так вот, — продолжил священник. — В ту пятницу, когда я уснул — или умер, как правильнее сказать, — мне было видение. Я увидел дом. Коридор. И я иду, значит, по этому коридору, а он всё темнее и темнее. Стены серые, облупленные, пол под ногами чавкает, как грязь. Открываю дверь — а там ад.