Аркадий Лаптев – Тёмные коридоры (страница 5)

На пороге стояла матушка Надежда — женщина невысокого роста, среднего телосложения, из тех, о ком говорят «настоящая русская женщина». Каштановые волосы, чуть тронутые сединой, были убраны под простой светлый платок. Глаза — голубые, как августовское небо, ясные и внимательные. Одета она была в простое ситцевое платье и фартук, а руки, которыми она вытирала о полотенце, были натруженными, привыкшими к работе.

— Отец Михаил! — всплеснула она руками, и в голосе её смешались радость и лёгкая укоризна. — Ты бы хоть позвонил, предупредил, что приедешь! Я бы стол накрыла, наготовила бы... Да и батюшка... — она чуть запнулась, — батюшка после вчерашней дегустации ещё спит.

Отец Михаил тепло улыбнулся и чуть склонил голову:

— Здравствуй, матушка Надежда. Мы к отцу Ивану.

Она посторонилась, пропуская гостей. — Проходите. Только вы уж его сами будите, я его не добужусь.

Андрей, входя в дом вслед за священником, вспомнил слова отца Михаила. У отца Ивана был один порок — винопитие. Но, как рассказывал батюшка в поезде, он с ним практически не боролся. И всем, кто пытался его укорить, отвечал словами апостола Павла: «И чтобы я не превозносился чрезвычайностью откровений, дано мне жало в плоть, ангел сатаны, удручать меня, чтобы я не превозносился». Это был единственный грех и слабость батюшки, и он, похоже, даже смирился с ним — как смиряются с больной ногой или вечным насморком, принимая это как часть своего креста.

Матушка проводила их в комнату, где спал отец Иван, а сама, извинившись, поспешила на кухню — накрывать на стол.

Дом внутри оказался ещё лучше, чем снаружи. Всё здесь было чисто, убрано, каждая поверхность блестела — ни пылинки, ни соринки. Полы из широких половиц сияли янтарным лаком. На окнах — белые кружевные занавески, на подоконниках — горшки с геранью. В красном углу — небольшой иконостас с иконами, перед ними тихо теплилась лампада. Мебель старая, но ухоженная: дубовый стол, стулья с резными спинками, комод с фотографиями в рамках. Не было здесь ни богатых, ни лишних вещей — никакой позолоты, никаких нарочитых украшений. Всё просто, скромно, но в доме царил порядок — тот особенный, живой порядок, который бывает только там, где вещи служат людям, а не люди вещам.

В комнате, куда они вошли, на широкой деревянной кровати, свернувшись калачиком, как ребёнок, спал отец Иван. Он был укрыт лоскутным одеялом, из-под которого торчала только седая макушка. Из угла комнаты доносился мерный, уютный, чуть присвистывающий храп. В воздухе стоял лёгкий запах вина — не противный, перегарный, а какой-то домашний, винный, напоминающий о старых погребах и дубовых бочках.

Отец Михаил подошёл к кровати, постоял мгновение, глядя на спящего друга с нежностью, а потом взял его за плечо и легонько встряхнул:

— Вставай, старый. Хватит дрыхнуть. Всё проспишь.

Отец Иван открыл глаза. Первое, что вырвалось у него из уст, было короткое, но выразительное словцо. Андрей невольно улыбнулся.

— У ё.. — выдохнул батюшка, моргая и пытаясь сфокусировать взгляд.

Он сел на кровати, нашарил на прикроватном столике кружку с водой и начал жадно пить, держа её обеими руками. Кадык ходил ходуном. Осушив кружку до дна, он перевёл дух и, наконец, поднял глаза на гостей.

— Вот это мы вчера дали стране угля... — проговорил он хрипловатым голосом, и в глазах его заплясали озорные искры. — Мелкого, правда, но до... — Тут он осёкся, заметив Андрея. — А это кто с тобой?

Отец Михаил обернулся на Андрея и, положив руку ему на плечо, сказал просто и весомо:

— Это Андрей. Он теперь наш.

Отец Иван посмотрел на Андрея долгим, цепким взглядом — не таким, каким смотрел вчера отец Михаил, а другим: более земным, с хитрецой и одновременно с испытующим огоньком. Что он там увидел — неизвестно, но, видимо, остался доволен, потому что кивнул каким-то своим мыслям и, кряхтя, стал подниматься.

Он набросил на себя подрясник — старенький, но опрятный, с аккуратно заштопанным рукавом, — и, шлёпая босыми ногами по половицам, пошёл умываться. Из-за двери послышалось фырканье и плеск воды.

А матушка уже звала к столу. Когда отец Иван вернулся — с мокрой бородой, приглаженными волосами и заметно посвежевший, — стол в горнице был уже накрыт. Андрей, войдя следом за всеми, невольно замер: такого он не видел давно, а может, и никогда.

Посреди стола, на большой чугунной сковороде, исходила паром гора жареных пельменей — румяных, с золотистой корочкой, каждый величиной с небольшой пирожок. Рядом возвышался круглый хлеб домашней выпечки — пышный, с глянцевой, подрумяненной корочкой, от которого шёл такой дух, что у Андрея закружилась голова. В глиняной миске, испуская пряный, чесночный аромат, темнели бочковые помидоры — крепкие, солёные, с укропными зонтиками. Салат из свежих помидоров и огурцов, нарезанных крупными дольками, белел сметаной в широкой керамической чаше. И перед каждой персоной стояли тарелки с вилками — простые, но расставленные заботливой рукой.

Отец Иван, вернувшийся после умывания, принёс с собой пятилитровую бутыль собственного вина — тёмно-рубинового, густого, с осадком на дне. Он водрузил её на стол с гордостью и почти нежностью.

— Вот. Прошлогоднее. «Уже настоялось», —сказал он, погладив бутыль ладонью. — Мы вчера пробу сняли. Достойное.

Все расселись. Отец Иван ловко разлил вино по четырём маленьким хрустальным рюмкам. Матушка, севшая с краю, тоже взяла свою рюмку. Они подняли их. Отец Михаил коротко, одними губами, прочёл молитву. Чокнулись. Выпили.

Вино оказалось терпким, немного вяжущим, с глубоким ягодным послевкусием. Андрей, не привыкший пить за завтраком, почувствовал, как тепло мягко разливается по жилам.

Матушка Надежда, выпив ровно половину рюмки, отставила её решительным жестом и принялась раскладывать пельмени по тарелкам. Ловко орудуя большой деревянной ложкой, она накладывала щедрые порции, приговаривая:

— Чтобы всё съели. Приду вечером — проверю.

— Слушаюсь и повинуюсь, — отозвался отец Михаил, и в голосе его прозвучала нотка сыновней покорности.

Матушка встала из-за стола, вытерла руки о фартук и, бросив на мужа короткий, выразительный взгляд — в котором читалось и «не увлекайтесь», и «будьте осторожны», и что-то ещё, более глубокое, — пошла собираться на работу. Она работала в местной школе учительницей младших классов, и впереди у неё был полный день детских голосов, прописей и мела.

Хлопнула входная дверь. В доме наступила тишина — та особенная тишина, когда мужчины остаются одни. За окном щебетали птицы. Солнце уже поднялось выше и теперь заливало горницу тёплым, медовым светом, играя в хрустале рюмок и рисуя зайчиков на белой скатерти.

Они выпили ещё по рюмке домашнего вина — на сей раз молча, без тостов, — и стали усиленно потреблять жареные пельмени. Андрей, откусив первый, едва не зажмурился от удовольствия: тесто было тонким и одновременно упругим, начинка — сочной и пряной, а жареная корочка добавляла тот самый вкус, который не спутаешь ни с чем. Он вдруг поймал себя на мысли, что ест с аппетитом, какого не помнил за собой со времён студенчества, когда они с друзьями жарили покупные пельмени в общежитии на расшатанной электроплитке.

За столом было тепло и покойно, и на мгновение Андрею показалось, что весь остальной мир — со всей его суетой, погоней за славой, тщетой и «тёмными коридорами» — остался где-то далеко за порогом этого маленького, уютного дома в мордовском посёлке. Но он уже достаточно знал, чтобы понимать: это затишье — лишь краткая передышка перед чем-то большим.

Отец Михаил, утёр губы салфеткой и взглянул на отца Ивана. Взгляд его стал серьёзным.

— Ну, рассказывай, старый, — сказал он. — Что там у тебя за требник?

Отец Иван отложил вилку и откинулся на стуле. В его глазах — только что весёлых и хмельных — вдруг мелькнуло что-то древнее, глубокое, словно он разом протрезвел и приготовился говорить о вещах, ради которых, собственно, и затевалась эта поездка.

Глава 6

Отец Иван оглянулся — сперва на дверь, потом на окно, выходящее в палисадник, — нет ли где посторонних глаз и ушей. Убедившись, что в доме только свои, он отодвинул тарелку, опёрся локтями о стол и заговорил тише, почти шёпотом:

— У меня — первая страница требника. Всего страниц в нём двенадцать. По числу апостолов. Каждый из апостолов оставил в этом требнике свою молитву. Понимаешь, Михаил, — не просто текст, а молитву, которой он сам молился. Своими словами. К Богу Живому.

Он сделал паузу, отпил глоток вина, и кадык его дёрнулся.

— У меня — первая молитва. Апостола Андрея Первозванного. Текст на арамейском. Я не смог прочитать. Стар я стал для таких трудов, да и арамейский не знаю. Он поднял глаза на отца Михаила. — Но ты же знаешь арамейский. Ты у нас учёный. Вот завтра, после литургии, и прочтёшь.

Отец Михаил кивнул коротко, но весомо:

— Добро.

Андрей, слушавший с замиранием сердца, увидел, как лицо старого священника осветилось какой-то особенной серьёзностью — не мрачной, а торжественной, словно он уже предчувствовал, что ему откроется в этих древних строках.

— А как к тебе попала эта молитва? — спросил отец Михаил, отставляя рюмку.

Отец Иван усмехнулся в бороду, откинулся на стуле и сложил руки на животе. Видно было, что эту историю он рассказывал не раз и каждый раз вспоминал с теплотой.