Аркадий Лаптев – Поющие в Крыжовнике (страница 6)

— Вот, — сказала она, протягивая Афоне шестьсот рублей мелочью. — Держи. Всё по-честному.

Афоня сунул мелочь в карман, даже не пересчитав. Он вообще доверял людям. Особенно тем, кто продаёт ему водку. И математику он знал частично — что такое «много» и «мало», но отличить шестьдесят тысяч от шестисот уже было выше его компетенции.

— Лады, — сказал он, грузя водку, селёдку и макароны в коляску. — Якши.

Тётя Зина смотрела вслед мотоциклу и улыбалась. Она улыбалась так, как улыбаются люди, которые только что провернули аферу на пятьдесят четыре тысячи рублей.

Она захлопнула фургон и пошла домой — пересчитывать выручку. Дома её ждал муж, который пил самогон и смотрел телевизор. Она положила деньги в тумбочку, под кучу белья, и сказала себе: это мои гробовые.

А Афоня мчался по пыльной дороге, напевая «Птицу счастья». В коляске громыхали водка, селёдка, макароны и три пряника, которые так и не пригодились.

— Теперь можно и гульнуть! — заорал он на всю деревню.

Но гулять было не с кем. Федос в Москве. Катя где-то в Подмосковье. Егорка уехал сдавать корыто. Остались только куры, дед Архип и его самогонный аппарат.

Афоня подумал, что это неплохая компания.

Гулять Афоня решил широко. Не просто так, а с размахом, которого Нижние Выселки не видели со времён последней битвы трактористов за право пахать заброшенный огород председателя. Он прикатил к деду Архипу.

Дед Архип сидел на завалинке, щурился на закат и курил самокрутку, которая воняла так, будто в неё завернули жжёный лапоть и немного навоза. Рядом стоял его знаменитый самогонный аппарат — конструкция из трёх фляг, медной трубки и автомобильного радиатора, которая гудела, как трансформаторная будка, и выдавала продукт крепостью такой, что им можно было обезжиривать двигатели.

— Дед Архип! — заорал Афоня, спрыгивая с мотоцикла и едва не упав, потому что нога затекла. — Я сегодня в большом плюсе! Гульнём?

Дед Архип не спеша повернул голову. Посмотрел на Афоню, на мотоцикл, на пряники, которые торчали из коляски как снаряды.

Дед Архип крякнул, но самогонку отставил. Бутылка «Белой Горячки» была встречена как родная. Он даже сходил в дом за двумя гранёными стаканами, которые, кажется, помнили ещё запуск первого спутника.

Разлили. Выпили. Крякнули. Селёдка пошла на ура, макароны — сухими, потому что варить их было лень. Афоня грыз рожки, запивал водкой и чувствовал себя Наполеоном. Правда, Наполеоном после Бородино, но всё же.

— Слышь, дед Архип, — Афоня закурил «Винстон», который нашёл в подкладке пиджака, — а ты про архив Фроси что-нибудь знаешь?

Дед Архип перестал жевать. Его лицо, и без того морщинистое, собралось в гармошку.

— Фрося? — переспросил он. — Это ж которая ведьма?

— Какая ведьма? — Афоня поперхнулся дымом.

— Ну, Фрося-то. С Погореловки. Она ещё в девяностых померла. Говорили, порчу наводила. На скот, на урожай, на председателей. У нас тут один председатель после неё три года икал, пока не помер.

Афоня задумался. Ведьма. Архив. Макулатура. Это пахло неприятностями. А неприятности, как известно, пахнут либо деньгами, либо магией. Либо и тем и другим сразу.

— Слышь, Афонька. А хочешь совет? Старый. Народный.

— Ну? — Если что... если нечисть полезет... ты это... зови. У меня ружьё есть. И соль. И самогон, который даже демоны не переваривают.

— Я тебя понял, дед, — Афоня похлопал Архипа по плечу.

Он сел на мотоцикл, завёл его с третьей попытки и укатил в темноту. Фара «Урала» выхватывала из мрака кусты, столбы и чьи-то глаза, светящиеся в придорожной траве. То ли кошки, то ли что похуже.

Дома его ждали: печь с остатками углей, стопка макулатуры от Фроси и одиночество.

Глава шестая

Сказ о том, как Федос прибыл на такси, а водитель уехал, думая, что обманул всех, но обманули его.

Наступило новое утро. Солнце встало над деревней такое же серое, как и вчера. Куры проснулись, дед Архип налил себе сто грамм, бабки вышли на лавочки перемывать косточки. И тут появился ФЕДОС.

Он нашёл Афоню по запаху. Не по адресу, не по звонку, не по счастливой случайности — просто нюх привёл. Ветер дул с востока, и Федос шёл против ветра, как заправская ищейка. Запах перегара, просроченной колбасы и немытого тела был настолько сильным, что его можно было не только унюхать, но и увидеть — он стелился над грунтовкой, как туман.

Федос приехал на такси. Не на попутке, не на автобусе, а на такси — жёлтом, грязном, с водителем-нерусским, который уже жалел, что взял этого пассажира.

— Давай, шеф, — сказал Федос, садясь в машину. — Едем в деревню Нижние Выселки. На похороны бабушки.

Водитель кивнул. Он плохо знал русский, но слово «похороны» понимал. Оно было интернациональным. Он включил счётчик и поехал.

Дорога была долгой. Федос молчал. Водитель молчал. Только счётчик тикал.

Когда они въехали в деревню, Федос указал на дом председателя Кузьмича — самый большой, с покосившимся забором и флагом на крыше (Кузьмич вешал флаг по праздникам, но флаг уже три года никто не снимал).

— Остановите здесь, — сказал Федос. — Я сейчас, только бабушку проведаю.

Водитель остановился. Федос вылез, обошёл дом, через сад перелез через забор и исчез в кустах. Водитель ждал. Ждал минуту, две, пять. Потом понял: пассажир не вернётся. Денег он не дал. Счётчик натикал больше трёх тысяч.

Водитель вылез из машины, подошёл к дому Кузьмича и начал стучать в калитку. Председатель вышел не сразу. Он возился в сарае с самогонным аппаратом и не слышал. Но когда стук стал настойчивее, Кузьмич крякнул и поплёлся открывать.

На пороге стоял таксист. Злой, потный, с глазами, полными решимости.

— Эй! Чёрт! — начал он. — Ко-гда! — Баб-ка-хоронить!

Женский голос перевёл:

— Послушайте, уважаемый. Когда начнутся похороны?

Кузьмич уставился на водителя как на привидение.

— Те чё надо, земляк? — спросил он.

Таксист не понял, но продолжил давить:

— Катался долго! Дэнги давай! Чёрт!

Перевод женский голос.

— Уважаемый, я сочувствую вашему горю. Но не могли бы вы расплатиться за своего родственника?

Кузьмич наконец догадался. Он набрал воздуху в лёгкие и заорал прямо в ухо таксисту, как глухому деду на базаре:

— Мы ничего не покупаем! У нас денег нет! Вон там живёт продавщица — к ней езжай!

Он показал пальцем на дом тёти Продавщицы, который виднелся за поворотом. Таксист посмотрел туда, потом на Кузьмича, потом на свою машину. В голове у него созрела мысль: этот упырь, который с ним ехал, живёт в доме, куда показал мужик. То есть — в доме продавщицы.

— Сень-кью-вери-матч, — сказал он и пошёл к машине.

Кузьмич закрыл калитку и пошёл допивать самогон.

Таксист завёл мотор, доехал до дома тёти Продавщицы, подъехал к крыльцу и начал сигналить. Сигнал был долгим, противным.

Тётя Продавщица вышла. Она как раз пересчитывала вчерашнюю выручку (больше шестидесяти тысяч) и раскладывала деньги по тумбочкам. Увидев такси, она подумала, что приехали какие-то важные люди. Может, из района. А может, из налоговой. Но такси!

— Чего тебе? — спросила она, вытирая руки о передник и подходя к машине.

Таксист вылез. Он был уже на взводе.

— Дэ-ньги! — заорал он. — Отдавай! Дэ-ньги! Чёрт!

Перевод женский голос:

— Я очень извиняюсь, но не могли бы вы оплатить счёт?

Тётя Продавщица поняла только одно слово: «деньги». И тут её осенило. Ей показалось, что пришла «крыша» — те, кто берёт взносы за защиту. В деревне и такое бывало. Кто-то платил за спокойствие, кто-то не платил, и тогда у него сгорал сарай.

— Сколько? — спросила она.

Таксист показал на счётчике три с лишним тысячи. Тётя Продавщица не стала разбираться. Она достала из кармана все деньги, которые получила от Афони — больше шестидесяти тысяч, сунула их таксисту и сказала:

— На, забирай.

Таксист схватил деньги. Пересчитал. Там было даже больше, чем требовалось. Он обрадовался, сел в машину, завёл мотор и уехал в город. Всю дорогу он улыбался и думал: «Какие хорошие люди живут в этой деревне. Такие добрые. Никто не спорит. Только деньги дают».