Аркадий Лаптев – Поющие в Крыжовнике (страница 4)

Ещё издалека он заприметил дом. Не дом — дворец. Кирпичный, с кованой калиткой, на которой висела табличка «Сторожевые псы могут укусить». Под табличкой уже кто-то приписал мелом: «Козлы». Возле калитки — иномарка. Большая, чёрная, с тонированными стёклами. Не «Лада», не «Москвич», а тачка, которая на дороге занимает полторы полосы, а сам водитель занимает ещё больше.

Афоня остановил мотоцикл, заглушил двигатель. Тишина. Только где-то вдалеке кукарекал петух.

— Элита, — сказал Афоня, поворачиваясь к коляске, где вперемешку лежали котята и щенки. — Замрите. Сейчас работаем на престиж.

Он сунул руку в кучу, нащупал самого блохастого, самого паршивого щенка — того, который всю дорогу скулил громче всех. Сунул его за пазуху. Свитер натянулся, и щенок, почуяв тепло, затих. Правда, ненадолго.

— Ты у меня — за добермана сойдёшь, — прошептал Афоня, поправляя галстук, который уже давно должен был намотать на кулак и выбросить. — Белая масть. Элитная. Из Америки.

Щенок был рыжий. И грязный. И в репьях. Но Афоня на это не смотрел. Он смотрел на дом.

Походкой — не той, которой ходят простые смертные, а особой, «негр-сутенёрской», — он направился к калитке. Калитка скрипнула, как старая совесть, но Афоня не обратил внимания. Совесть у него была, но она уже три года работала в удалённом режиме.

Во дворе, на шезлонге, загорала дама. Лет сорока восьми, не больше. Волосы уложены в сложную конструкцию — вокруг головы что-то вроде короны из кос и шпилек. На лице — слой тонального крема такой толщины, что в нём можно было бы искать клад. На губах — не губы, а два авианосца. Силиконовые, накачанные, ярко-красные. На голове — красная шляпа сомбреро. Такая большая, что под ней можно было бы спрятать мотоцикл.

— Добрый день, мадам, — сказал Афоня, подходя к шезлонгу и картинно приподнимая воображаемую шляпу. — Я к вам с подарком. Сегодня самый счастливый день в вашей жизни.

Дама приоткрыла один глаз. Сначала посмотрела на Афоню — грязные ботинки, мятая рубашка, галстук узлом. Потом на его руки — пустые. Потом снова в глаза.

— Это вы мне? — спросила она голосом, в котором слышалось: «Если ты бомж, проваливай».

— Вам, вам, — закивал Афоня, доставая из-за пазухи щенка. — Вот. Ваша мечта сбылась. Жужа. Белой масти. Элитная.

Щенок, которого вынули из-за пазухи, обиженно взвизгнул. Он был рыжим, в репьях, с красными от блох глазами. И вообще — дворняга.

— Ой, — сказала дама, привставая на локтях. — Это что? Мальтипу?

— Ага, — кивнул Афоня, даже не моргнув. — Самая что ни на есть мальтипу. Из Америки. Дорогая, редкая. Я их по лизингу привёз.

— А почему рыжая? — спросила дама, щурясь.

— Это она в условиях перелёта, — нашёлся Афоня. — Там, в самолёте, ультрафиолет. Обгорела. А так — белая. Элитная. С родословной.

— А родословная где?

— В Администрации, — Афоня махнул рукой в сторону горизонта. — Заверяют. Подождите недельку, пришлют. На Биткоинах.

Дама нахмурилась. Что? Биткоины, Администрация, ультрафиолет — это звучало как заклинание.

— А кто вам сказал, что я хочу собаку? — спросила она подозрительно.

— Зина, — Афоня назвал первое пришедшее на ум имя. — Она сказала, вы мечтаете. Ну, знаете, мы с ней по промоушену работаем. Майнстрим, синопсис, питчинг.

— Кто такая Зина? — не унималась дама.

— Да вы её не знаете, — отмахнулся Афоня. — Она по клатчам. По стретчу. Хорошая женщина.

Он поднял щенка повыше, так, чтобы дама видела, как тот страдает. Для убедительности Афоня незаметно ущипнул щенка за заднюю лапу. Щенок взвизгнул так жалобно, что у дамы дрогнуло сердце. А может, и не сердце, а силикон, но суть одна.

— Ой, бедненький, — прошептала она. — Он плачет.

— Это он от счастья, — заверил Афоня. — Ну что, берёте? Последняя осталась, между прочим. Из Америки должны были ещё прилететь, но аэродром имени Двадцатого съезда профдеформации закрыт на ремонт.

Дама молчала. Она смотрела то на рыжего щенка, то на Афоню, который уже начал нервничать.

— А привитая? — спросила она наконец.

— Ещё бы, — Афоня выпятил грудь. — От ковида. От краснухи. И от Альцгеймера тоже. Всё включено.

— А стоит?

— Пийсят тыщь, — выпалил Афоня и тут же добавил, почувствовав, что цена слишком высока даже для Мальтипу: — Ну, это с учётом доставки. Из Америки, сами понимаете, транспортные расходы. И страховка.

Дама, видимо, была не из тех, кто торгуется. Она при деньгах.

— Ладно, — сказала она, тяжело поднимаясь с шезлонга. — Сейчас принесу.

Она ушла в дом. Афоня остался во дворе. Щенок в его руках притих, видимо, поняв, что сейчас его или продадут, или съедят.

— Не дрейфь, элита, — прошептал Афоня щенку. — Будешь жить в шоколаде. И в сомбреро.

Дама вышла с деньгами. Хрустящими, новыми. Афоня взял их, не пересчитывая, сунул в карман.

— Всё, мадам, — улыбнулся он. — Ждите родословную. И биткоины. И клатч.

Он протянул ей щенка. Дама взяла его, прижала к груди, и щенок, наконец-то оказавшись в тепле и покое, перестал скулить.

— Как его зовут? — спросила она.

— Жужа, — сказал Афоня. — Или можно — Просто Бублик. Как хотите. Он умный.

Дама посмотрела на щенка, потом на Афоню.

— А вы кто вообще?

— Я бизнесмен, — ответил Афоня, разворачиваясь. — Крупный. Майнстрим, знаете ли. Зуб даю. Всё по чесноку.

Он пошёл к выходу, не оглядываясь. Походка была прежней – наглая, вразвалочку, как у человека, который только что продал рыжего щенка за полсотни тысяч.

Дама стояла во дворе, смотрела ему вслед, гладила щенка и пыталась понять, что такое «майнстрим» и почему её сомбреро не подходит к этой деревне.

А Афоня уже садился на мотоцикл, заводил его и думал, что нужно поторапливаться. Впереди ещё куча дачников, куча щенков и куча Биткоинов, которые никто никогда не увидит. И Катя, которая, возможно, уже идёт по его следу.

— Лизинг, — сказал он сам себе. — Аутсорсинг. Промоушен. Якши.

Он газанул и рванул с места. Из коляски донеслось возмущённое «мяу». Пыль осталась позади. И сомбреро.

Глава четвёртая

Сказ о том, как Афоня торговал собаками под видом элиты, а кошек — под видом Гамаюнов, и ни одна сделка не обошлась без лизинга.

Афоня играючи продавал мелкую скотинку. Собачонки расходились очень быстро, как горячие пирожки. Одного он продал как ротвейлера — тётке, которая хотела охранять огород. Другой ушёл как ризеншнауцер — мужику, который строил дом и верил в немецкое качество. Третий — как орловский рысак, только мелкий. Молодой паре, которая мечтала о лошади, но в хрущёвку её было не завести.

— Он бегает быстро, — сказал Афоня. — Правда, недолго. Но это потому, что ноги короткие.

Пару это устроило.

С кошаками было сложнее. Брали их неохотно. В деревне и своих котов было полно — каждое крыльцо имело как минимум двух блохастых сторожей, которые считали себя хозяевами жизни.

Афоня подъехал к дому, где на лавочке сидела не молодая пара дачников-пенсионеров. Бабка в платке, дед в тельняшке. Смотрели на мир с таким видом, будто уже всё видели и ничего хорошего не ждали.

Афоня сунул кошака за пазуху. Котёнок вцепился когтями в печень, но Афоня не подал виду — он был готов к жертвам ради бизнеса. Походкой «негра-сутенёра» он направился к калитке.

— Здорово живёте, люди добрые! — начал он, — Вам сегодня повезло. У меня тут лизинг. Я вам кота, а вы мне денюшку. Вот такой вот синопсис.

Пенсионеры посмотрели на Афоню как на дурака. Бабка подслеповато прищурилась, приставила ладонь козырьком.

— Егорка, ты что ли? — спросила она. — Ты чё уже начал бездомными кошками торговать? Опять запил?

Афоня возмутился так, будто его сравнили с грузчиком, а не с олигархом.

— Во-первых, я не Егорка. Я Автандил Вертолётов. Крупный бизнесмен. Уралмаш знаете? Я там главный. Во, зуб даю. А это не простой котёнок. Это очень редкий британский короткошёрстный Гамаюн. Очень редкая порода. Их всего в природе семь штук осталось. Щас вот не возьмёте — всю жизнь будете локти кусать. И не только локти.

Дед, до этого молчавший, вдруг подал голос.

— И скока же ты просишь за котёночка?

Афоня ожил.