Аркадий Лаптев – Орден Воды (страница 2)

В портовом квартале, у самого берега, теснились покосившиеся лачуги. Они были сколочены, из чего попало досок, обломков корабельной обшивки, кусков ржавого железа, и крыты кто дранкой, кто тростником, а кто и просто куском просмолённой парусины. Между лачугами петляли узкие, тёмные, зловонные переулки, в которых, как Фома знал по опыту опыту, добытому ещё в Тюрьме Третьего Кольца, водились крысы размером с кошку, пьяницы, проигравшие в кости последние медяки, и люди с ножами за пазухой, готовые перерезать глотку за горсть монет. Над дверями некоторых лачуг висели вывески облупившиеся, едва читаемые, обозначавшие таверны. Из распахнутых дверей одной такой таверны доносился грубый смех, звон кружек и запах кислого пива. Нищий квартал. Он был в каждом городе, и этот не был исключением.

Выше, на холме, за второй линией стен не таких высоких, как внешние, но всё ещё внушительных, располагался собственно город. Там жили ремесленники, охотники, подмастерья — те, кто работал руками и кормил Орден. Фома разглядел вывески над дверями лавок, выстроившихся вдоль главной улицы. Молот и наковальня, выкованные из железа и подвешенные над дверью, лавка кузнеца. Весы и монета, вырезанные из дерева и раскрашенные золотой краской, ювелир. Ступка и пестик, увитые бронзовыми листьями, алхимик. Лук и стрела, скрещённые на щите, лавка охотника. Посох, обвитый серебряной спиралью с мерцающими звёздами, лавка мага. Рубанок и доска столяр. Город жил. Город торговал. Город работал.

По улицам двигались патрули. Ассасины.

Фома всматривался в них с особым вниманием, запоминая каждую деталь так, как когда-то учил его Крест. Никаких плащей. Никаких развевающихся полотнищ, цепляющихся за углы, хлопающих на ветру и выдающих движение. Никакой лишней ткани. Их тела облегали тёмные, почти чёрные одежды, плотно прилегающая куртка с широким поясом, и штаны, широкие в шаге, но сужающиеся книзу штаны, заправленные в мягкую обувь с мягкой подошвой с разделённым большим пальцем. Обувь лёгкая, гибкая, с тонкой войлочной подошвой не оставляла следов и не издавала ни звука даже на булыжной мостовой. Лица были скрыты низко надвинутыми капюшонами-шлемами, из-под которых виднелись лишь глаза холодные, спокойные, оценивающие. У некоторых нижняя часть лица была закрыта тёмной плотной маской, у других открыта, но выражение лиц оставалось одинаково бесстрастным. Ни улыбки. Ни злобы. Ни страха. Только профессиональная, отточенная годами тренировок внимательность.

За спиной у каждого висел прямой меч в ножнах не длинный, не короткий, идеально сбалансированный для быстрого извлечения. Пояс, широкий и плотный, был усеян подсумками и креплениями, для метательных ножей. Двигались ассасины не как обычные стражники не тяжело и размеренно, не вразвалку, а текуче, хищно, словно тени, скользящие по стенам на закате. Их шаги были неслышны. Их движения экономны и точны. Ни одного лишнего жеста.

Они были безжалостные убийцы, не знающие ни страха, ни жалости.

Патрули состояли из новичков Фома видел это по тому, как они держались. Их движения были ещё чуть скованны, чуть неуверенны. Они слишком часто оглядывались, слишком заметно проверяли оружие. Им не хватало той плавной, звериной, почти ленивой грации, что отличает мастеров.

От города вверх, к скальному уступу, вела широкая каменная лестница, вырубленная прямо в скале. Ступени, отполированные тысячами ног, поднимались круто, и на середине подъёма лестница раздваивалась, огибая массивное, приземистое здание. Казармы ассасинов. Они были сложены из того же серого камня, что и всё вокруг, но выглядели иначе более строго, более аскетично. Никаких украшений. Никаких излишеств. Только голые стены, узкие окна-бойницы и широкая площадка перед входом, превращённая в тренировочный плац.

Там, на плато, даже сейчас, на исходе дня, кипела работа. Новички отрабатывали базовые стойки замирали в низких, напряжённых позах, держа мечи перед собой, и мастер обходил их, поправляя то плечо, то локоть лёгким, почти небрежным движением. Посвящённые метали ножи в деревянные мишени тёмные силуэты взмахивали руками, и в щиты, расставленные на разном расстоянии, с сухим треском впивались смертоносные лезвия. Мастера вели спарринги на мечах быстрые, безжалостные, где каждое движение могло стать смертельным, но останавливалось в миллиметре от цели. Звон стали эхом разносился над плато, и чайки, кружившие над скалами, отвечали на него пронзительными криками.

Гранд-мастер Ли, как знал Фома из слухов и обрывков разговоров, командовал всеми ассасинами отсюда. Человек-легенда. Человек-тень. Говорили, что он мог появиться из ниоткуда и исчезнуть в никуда, не оставив и следа. Говорили, что он лично обучал каждого мастера. Говорили, что он никогда не спит. Фома не знал, что из этого, правда, но одно знал точно: Орден Воды не продержался бы так долго без железной дисциплины и безжалостной эффективности ассасинов.

Ещё выше, над казармами, на самой вершине скалы, раскинулся Верхний квартал. Туда вела ещё одна лестница, более узкая и крутая, и ворота наверху охранял патруль из пяти ассасинов — не новичков, а посвящённых, замерших у входа в идеально симметричных стойках. Верхний квартал был царством знати. Дома из белого камня, с изящными колоннами и стрельчатыми арками, с внутренними двориками, где журчали фонтаны, и с садами, где цвели деревья, укрытые от ветра высокими стенами. Там жили богатые торговцы, мастера гильдий, Судья верховный арбитр Ордена, и сам губернатор.

Ратуша возвышалась в самом сердце Верхнего квартала. Массивное трёхэтажное здание с высокой часовой башней, на шпиле которой развевался флаг Ордена Воды: серебряная капля на синем, как океан, поле. Там, в своих покоях, жил и правил Лорд Таген губернатор, политик. Говорили, что он был справедлив, но суров. Говорили, что он не покидал ратушу уже много лет, управляя Орденом через своих советников и гонцов. Фома надеялся, что ему не придётся встречаться с губернатором. По крайней мере, пока.

И наконец, в самой дальней, самой высокой части плато, у самого обрыва, где скала отвесно уходила в океан на сотни метров вниз, стоял Монастырь Магов Воды.

Он был не похож ни на одно здание, которое Фома видел раньше. Высокий, стройный, он вздымался над обрывом, словно вырастая из самой скалы. Его купол огромный, полупрозрачный, был сложен из голубоватого стекла, и сквозь него внутрь проникал мягкий, рассеянный свет, озарявший внутренние залы. Даже сейчас, на закате, купол светился изнутри, словно гигантский фонарь. Аркбутаны каменные дуги, поддерживавшие стены, напоминали застывшие водяные струи, изогнутые ветром. А башни, тонкие и высокие, были увиты спиралями каменных лестниц, поднимавшихся к самым шпилям, увенчанным, как и везде в Ордене, серебряными каплями.

Монастырь был окружён собственной стеной невысокой, но, без сомнения, усиленной мощнейшей магией. У ворот, замерших в идеальной неподвижности, стояли ассасины. Не новички. Не посвящённые. Мастера. Их было четверо, по двое с каждой стороны, и их тёмные облегающие одежды отличала одна-единственная деталь: серебряная капля, вышитая на левом плече доспеха. Знак принадлежности к личной гвардии архимага. Эти люди если их ещё можно было назвать людьми, не двигались, не моргали, казалось, даже не дышали. Они были подобны статуям.

Там, внутри, за этими стенами, под этим сияющим куполом, находился архимаг Ватурас. Тот, ради кого Фома проделал весь этот путь. Тот, кто знал, где находится Третья Великая Сфера. Тот, кто возможно знал, где Ксенагор.

Фома стоял на скалистом уступе, и ветер трепал его чёрный балахон. Солнце опускалось всё ниже, и тени от башен Ордена вытягивались, ползли по камням, словно живые. Он видел перед собой целый мир. Мир, который жил жил по-настоящему, не зная ужаса вампирских набегов. Мир, защищённый серебром, магией и сталью ассасинов. Мир, где у него ещё могла быть надежда.

Он поправил лямки заплечного мешка, сшитого из грубой, но прочной шкуры болотной крысы, и начал спускаться с уступа, цепляясь за выступы скалы. Спальный мешок из медвежьей шкуры, притороченный к мешку снаружи, глухо постукивал о спину при каждом шаге. Доспех из шкур болотных крыс уже изрядно потрёпанный, покрытый шрамами от когтей, сидел на нём привычно, как вторая кожа. Топор лесника стальной, с широким, остро заточенным лезвием, был заткнут за пояс. Три метательных ножа ассасинов с серебряным покрытием висели в специальных петлях доспеха на груди так, чтобы их можно было выхватить одним движением.

Он спустился на дорогу, ведущую к мосту, и зашагал по вымощенному камнем тракту. Копыта здесь, видимо, часто проезжали телеги, выбили в камне глубокие колеи. Впереди, над воротами, уже зажигали факелы: их оранжевое, живое пламя, не зеленоватое, вампирское, а настоящее, тёплое, человеческое, вспыхивало одно за другим, отбрасывая на камни пляшущие тени.

Фома перешёл мост, и его шаги гулко застучали по каменным плитам. Внизу, под мостом, текла серебряная вода. От неё поднимался холод не просто холод воды, а что-то иное, что-то, от чего его кровь, бывшая когда-то вампирской, начинала петь глухую, тревожную песню. Инстинкт старый, почти забытый, но не умерший до конца, кричал ему бежать прочь, подальше от этого места. Серебро. Много серебра. Смерть.