Аркадий Лаптев – Орден Воды (страница 1)
Аркадий Лаптев
Орден Воды
Орден Воды
Книга третья
Пролог.
Он шёл долго. Очень долго. Руна телепортации, та самая, что вынесла его из разорённого, захваченного вампирами Древнего Лагеря, не донесла его до цели. Она выбросила Фому где-то в предгорьях, в скалистой, бесплодной местности, где ветер выл в расселинах на сотни голосов, а снежная крупа секла лицо, смешиваясь с пеплом, который, казалось, преследовал его от самого дома. И последние несколько дней он провёл в пути. Он шёл через каменистые пустоши, усеянные валунами, поросшими серым, цепким лишайником. Шёл через перелески, где деревья, искорёженные постоянными штормами с океана, не росли вверх, а стелились по земле, переплетаясь ветвями, словно в молитве о пощаде. Шёл через овраги, по дну которых, журча и переливаясь, бежали ручьи с ледяной, кристально-прозрачной водой, такой холодной, что от неё ломило зубы.
Он ночевал под открытым небом, закутавшись в тяжёлый, лохматый спальный мешок из медвежьей шкуры. Густой, мускусный запах зверя окутывал его, как кокон, и все хищники, волки, чьи силуэты порой мелькали на гребнях холмов; падальщики, чьи глаза горели в темноте жёлтыми огнями; даже вездесущие свинорылы, чьё хрюканье доносилось из оврагов, обходили его ночные стоянки стороной. Он спал чутко, просыпаясь от каждого резкого звука, и каждое утро просыпался с ощущением, что спальный мешок, единственное, что отделяет его от смерти в этом чужом, враждебном мире.
Питался он мясом свинорылов, жёстким, волокнистым, с горьковатым привкусом, которое зажарил ещё в шахте. Мясо уже начало портиться, но выбора не было. Он отрезал по куску в день, жевал медленно, запивал ледяной водой из ручьев и шёл дальше. Он похудел. Черты его лица заострились, скулы выступили резче, а под глазами залегли глубокие тени. Но взгляд, упрямый, тёмный, горящий изнутри, остался прежним. Взгляд человека, который многое потерял, но ещё не всё.
И с каждым днём, с каждым шагом на восток, он чувствовал, как меняется мир вокруг.
Пелена, вечная, неизменная спутница Котла, та, что накрывала земли от горизонта до горизонта серым, удушливым саваном, здесь, на востоке, становилась тоньше. Она больше не давила на плечи свинцовой тяжестью, не скрадывала звуки, не превращала день в бесконечные, тоскливые сумерки. Солнце, которое Фома привык видеть лишь бледным, размытым пятном за молочной завесой, теперь пробивалось сквозь неё, словно сквозь матовое стекло дорогого фонаря, рассеянное, мягкое, но живое. Настоящее. Тёплое. Оно ласкало кожу, и Фома, шедший так долго в холоде и мраке, порой останавливался, закрывал глаза и просто стоял, подставив лицо его лучам.
Небо здесь было другим. Не серым, не плоским, не мёртвым. Оно было глубоким, с проблесками настоящей, живой голубизны в разрывах облаков. А воздух, воздух изменился тоже. Он больше не пах гарью, пеплом и сырым камнем. В нём появилась соль. Йод. Водоросли. Запах океана.
А потом, на исходе очередного дня, когда солнце уже начало клониться к западу, окрашивая облака в блёклые, разбавленные Пеленой золотисто-розовые тона, Фома вышел к побережью.
Он замер на невысоком скалистом уступе, и дыхание перехватило.
Орден Воды раскинулся перед ним во всём своём суровом, неприступном, почти невероятном величии.
Фома стоял и смотрел, не в силах отвести взгляд. Ветер, солёный, влажный, пахнущий йодом, водорослями и чем-то ещё, бесконечно далёким и свободным, трепал его волосы, швырял в лицо мелкую водяную пыль. Он вдыхал этот воздух полной грудью и чувствовал, как внутри, где-то глубоко под слоем усталости, потерь и боли, шевелится что-то давно забытое. Надежда.
Крепость возвышалась на массивном скальном плато, которое врезалось в океан, словно нос исполинского каменного корабля. С одной стороны, с той, что смотрела на восток, стены отвесно обрывались в воду, прямо в ревущий, пенный прибой. Волны, серо-стальные, тяжёлые, бились о скалы далеко внизу, вздымая облака белой пены, и грохот их долетал сюда приглушённым, ритмичным, почти гипнотическим гулом. Океан простирался до самого горизонта, бескрайний, холодный, живой. Его поверхность была подёрнута мелкой рябью, и солнечный свет, пробивавшийся сквозь истончившуюся Пелену, играл на гребнях волн мириадами серебристых, слепящих бликов. Чайки белые, крикливые, кружили над водой, и их пронзительные крики эхом отдавались от скал.
Сама крепость была сложена из серого, почти белого камня не того тёмного, мрачного, почти чёрного, из которого были построены замки вампиров, а светлого, с мельчайшими вкраплениями кварца. Эти вкрапления вспыхивали и искрились в солнечном свете, и казалось, что стены Ордена усеяны звёздами. Каменная кладка была древней, Фома видел это по тому, как стёрлись углы, как выветрились некоторые блоки, но при этом невероятно прочной, укреплённой магией. Башни, квадратные и массивные, вздымались над стенами через равные промежутки, и каждую венчал высокий шпиль с флюгером в форме капли воды, капли выкованной, судя по блеску, из чистого серебра. Флюгеры медленно вращались на ветру, и их движение создавало странное, завораживающее ощущение: казалось, что вся крепость дышит.
Это была не мрачная, давящая твердыня Древних, какой был Дом Белой Луны. Не гигантский склеп, кишащий тварями. Это была крепость, построенная людьми и для людей. Суровая. Неприступная. Но не лишённая своеобразной, строгой, почти аскетичной красоты. Красоты силы, которая не нуждается в украшениях.
Главные ворота, к которым вёл широкий каменный мост, были окованы железом и серебром. Железные полосы, толстые, в палец шириной, перекрещивались на тяжёлых дубовых створках, а серебряные пластины, отполированные до зеркального блеска, покрывали их сверху не для красоты, а для защиты. Серебро, смертельное для вампиров, сияло в лучах заходящего солнца, и от этого сияния у Фомы, в чьих жилах когда-то текла вампирская кровь, по спине пробегал неприятный, инстинктивный холодок.
Сам мост пересекал ров. Широкий, наполненный водой, которая казалась необычно чистой, почти светящейся изнутри. Вода в нём не была стоячей она текла, медленно и величественно, и Фома видел, как течение подхватывает опавшие листья и уносит их куда-то в сторону океана. Он знал: на дне этого рва, уложенные ровными рядами, лежат серебряные пластины. Знал по тому глухому, инстинктивному страху, что поднимался от воды, страху, который чувствовала та часть его существа, что когда-то была вампирской. Вода здесь была отравлена серебром. Она была чистой, прозрачной, пригодной для питья но для любого кровососа, рискнувшего ступить в неё, она стала бы смертельным ядом, прожигающим плоть до костей.
Ров огибал всю территорию Ордена, широкий величественный, и уходил далеко в стороны, огибая скальное плато двумя рукавами. Там, где эти рукава достигали обрыва, серебряная вода низвергалась в океан, смешиваясь с солёными волнами. И океан возле побережья, на сотни метров от скал, тоже становился непреодолимой защитой: серебро, растворённое в воде, делало его смертельным для вампиров. Ни один кровосос не мог приблизиться к Ордену Воды ни по суше, ни по морю.
За стенами, насколько Фома мог разглядеть со своего уступа, раскинулся целый город. Он занимал всё плато от внешних стен до подножия скального уступа, на котором возвышалась цитадель. Несколько сотен домов, сложенных из того же серого камня, с покатыми черепичными крышами красными, бурыми, местами тёмно-синими. Узкие, извилистые улочки, мощённые булыжником, сбегались к центральной площади, где бил фонтан. Из труб поднимались струйки дыма десятки, сотни струек, и ветер, пахнущий океаном, подхватывал их и уносил прочь. Фома видел людей. Много людей. Они двигались по улицам мелкие, словно муравьи, фигурки, и до него долетали обрывки звуков: чей-то крик, стук молота о наковальню, скрип тележных колёс. Он не видел столько людей в одном месте с тех пор, как покинул свой мир. Это было... ошеломляюще. Почти чуждо. Почти забыто.
Ближе всего к внешним стенам, слева от ворот, расположились три фермы. Их было хорошо видно с уступа обширные, тщательно ухоженные угодья, разбитые на аккуратные сектора. На первой ферме зеленели овощные гряды капуста, морковь, какие-то незнакомые Фоме корнеплоды с широкими листьями. Над грядами трудились работники в широкополых соломенных шляпах, и слышался их мерный, ритмичный говор. На второй ферме паслись овцы белые, лохматые, с длинной, свалявшейся шерстью, которая колыхалась на ветру, словно волны. Пастух, опираясь на длинный посох, стоял на пригорке, и его собака крупная, лохматая, чёрно-белая, носилась вокруг стада, сгоняя отбившихся овец. Третья ферма была огорожена высоким забором, и над её грядками поднималось слабое, едва заметное сияние то ли голубоватое, то ли зеленоватое, выдававшее присутствие сильной магии. Там выращивали магические травы. Воздух над этой фермой дрожал и переливался, и даже с такого расстояния Фома чувствовал лёгкий, едва уловимый запах незнакомый, пряный, отдающий чем-то вроде мяты и полыни одновременно.
Правее, за стенами, у самой воды, виднелся порт. Несколько длинных каменных причалов уходили в океан, и у них покачивались на волнах рыбачьи баркасы с убранными парусами и несколько крупных кораблей с высокими мачтами. Один из кораблей, самый большой трёхмачтовый, с резной носовой фигурой, изображавшей не то дракона, не то морского змея, — разгружали докеры: они таскали по сходням тюки и ящики, и их крики эхом разносились над водой. Чайки с пронзительными воплями кружили над портом, дрались из-за рыбьих голов и потрохов, которые рыбаки швыряли прямо на камни.