Аркадий Лаптев – Дом Белой Луны (страница 9)

Он долго, не меньше минуты, просто смотрел на бутылку, забыв обо всём на свете. Потом, с видимым усилием, отвёл от неё взгляд и спрятал в складках своего плаща.

— Пошли со мной, — сказал он Фоме и, не оглядываясь, вышел из барака.

Фома последовал за ним.

Они вышли во двор, и здесь, в ночной темноте, Дом Белой Луны выглядел ещё более угнетающе, чем днём. Зелёные факелы на стенах горели неровно, и их дрожащий свет выхватывал из мрака то кусок замшелой стены, то клочья паутины, то силуэт стражника, застывшего на посту. Но Ален не повёл Фому через двор. Он свернул к узкой, вырубленной прямо в скале лестнице, что уходила вверх, к замку.

Лестница была длинной и крутой. Ступени, стёртые тысячами ног, поблёскивали в свете факелов — влажные, скользкие, покрытые зеленоватым налётом. С обеих сторон лестницу обступали чёрные скалы, и на них, высеченные прямо в камне, громоздились лики — древние, выветренные, почти стёртые временем. Одни изображали вампиров в полный рост, с распростёртыми объятиями. Другие — сцены охоты: клыкастые фигуры, склонившиеся над людьми. Третьи были просто символами — луны, мечи, капли крови, — но все они дышали древностью, все они были свидетелями веков, прошедших над этим проклятым местом.

Фома поднимался вслед за Аленом, и с каждым шагом тяжесть давила на плечи всё сильнее. Не физическая тяжесть — иная. Та, что исходит от старых, пропитанных кровью и страданием камней. Стены замка, нависавшие над лестницей, казалось, впитывали свет факелов и не отдавали его обратно. Они были чёрными — не просто тёмными, а именно чёрными, как застывшая смола, — и в их глубине угадывалось какое-то движение. Не мыши. Не крысы. Что-то иное. Что-то древнее. Что-то голодное.

Наконец они достигли вершины и вошли в замок.

Коридоры Дома Белой Луны были узкими и высокими, словно рассчитанными на существ, которые не ходят, а парят. Потолки терялись во мраке, и оттуда, из этой черноты, свисали бесконечные полотнища паутины — толстой, слоистой, колышущейся от сквозняка. Факелы здесь горели тем же зеленоватым пламенем, но их свет был слабее, приглушённее, и он не столько освещал коридор, сколько создавал в нём причудливую, обманчивую игру теней. Тени эти метались по стенам, сплетались, разбегались, и чудилось, будто за каждым углом кто-то стоит. Кто-то ждёт. Кто-то следит.

Стены были украшены гобеленами — но какими гобеленами! Они не изображали ни охот, ни пиров, ни битв. Они изображали смерть. Медленную, мучительную, изощрённую. Вот человек, пронзённый дюжиной клинков, но всё ещё живой. Вот вампир, пьющий кровь из горла жертвы, и лицо его искажено экстазом. Вот луна — Белая Луна, — под которой на кольях висят тела, и их глаза, остекленевшие, но ещё живые, смотрят прямо на зрителя. Краски гобеленов поблёкли от времени, но красный — цвет крови — остался ярким, словно его подновляли. Словно гобелены питались кровью.

Пол коридора был выложен чёрными и алыми плитами, и их чередование создавало иллюзию движения — казалось, будто пол пульсирует, дышит, как живое существо. Шаги тонули в этом камне, и тишина стояла такая, что Фома слышал не только собственное дыхание, но и дыхание Алена — ровное, спокойное, размеренное.

Они миновали несколько поворотов, прошли через анфиладу залов — пустых, холодных, заставленных каменными скамьями и алтарями, — и, наконец, спустились по ещё одной лестнице, уходящей вниз. Здесь воздух стал холоднее, и запах — тот самый сладковатый запах гнили, что преследовал Фому повсюду в Болотах, — усилился. К нему примешался другой запах — запах старого камня, воска и ещё чего-то, не поддающегося определению. Может быть, запах самой смерти. Может быть, крови. Может быть, времени.

Они вошли в склеп.

Это был огромный зал, уходящий в темноту так далеко, что его дальняя стена терялась из виду. Потолок подпирали массивные каменные колонны, высеченные в форме скрещённых мечей, и каждая колонна была оплетена паутиной. Вдоль стен, рядами, стояли гробы. Но не простые деревянные ящики, в каких хоронили смертных. Нет — это были произведения искусства. Чёрный мрамор с золотыми прожилками, тусклое, покрытое патиной. Чёрное дерево, инкрустированное перламутром и костью. Гробы стояли на постаментах, украшенных барельефами, и каждый был уникален. Один походил на саркофаг древнего короля — с изваянием вампира в полный рост на крышке. Другой был строг и аскетичен — просто чёрный камень без единого украшения, но от него веяло такой мощью, что Фома невольно замедлил шаг. Третий был увит каменными розами, и их лепестки, казалось, шевелились в дрожащем свете факелов.

Между гробами стояли канделябры с чёрными свечами, и их пламя было зеленоватым, как и всё здесь. Воздух в склепе был настолько холодным, что изо рта — если бы у Фомы ещё шёл пар изо рта — вырывались бы клубы тумана. Но он не дышал. Никто здесь не дышал. И всё же тишина не была полной. Где-то в глубине склепа, на самой грани слышимости, звучало нечто вроде пения — низкого, вибрирующего, похожего на гудение болотных шершней. Может быть, это пели сами гробы. Может быть, те, кто лежал в них.

Ален подошёл к одному из гробов — тому самому, строгому, без украшений, — и склонился над ним. Его губы зашевелились, но Фома не слышал слов. Он стоял поодаль и наблюдал. Ален шептал что-то, и его шёпот, едва уловимый, вплетался в тишину склепа, как нить паутины. Он замолк, прислушался. Из гроба не донеслось ни звука — но, видимо, ответ был получен, потому что Ален выпрямился и, кивнув своим мыслям, развернулся.

— Идём, — бросил он Фоме.

Они покинули склеп и снова углубились в лабиринт коридоров. На этот раз путь был короче. Через несколько минут Ален остановился перед массивной дубовой дверью, окованной полосами чёрного железа. Он достал из складок плаща ключ — длинный, тонкий, с замысловатой бородкой, — отпер замок и распахнул дверь.

— Жди здесь, — сказал он.

Фома переступил порог. Комната, в которой он оказался, была невелика — шагов пять в длину и столько же в ширину. Каменные стены, грубо отёсанные, были покрыты всё той же вездесущей паутиной. У одной стены стояла простая лежанка, застеленная истлевшим, полусгнившим покрывалом. У другой — грубый деревянный стол, на котором горел одинокий факел. Не зелёный — обычный, живой, с жёлтым, колеблющимся пламенем. И это, как ни странно, пугало больше всего. Здесь, в царстве мёртвого зелёного огня, живой огонь казался чужеродным, неправильным, почти насмешкой. Он отбрасывал на стены пляшущие тени, и тени эти жили своей жизнью — дёргались, извивались, сплетались в причудливые фигуры.

В комнате не было окон. Только стены, лежанка, стол, факел. И тишина. Та самая тишина, что наступает, когда захлопывается дверь.

Ален, не прощаясь, вышел и запер дверь снаружи. Лязг замка прозвучал как приговор.

Фома остался один.

Он сел на лежанку и оглядел своё новое жилище. Оно было немногим лучше барака. Та же плесень. Та же сырость. Тот же холод. Но здесь, по крайней мере, не соседей и их стонов.

Он замер и прислушался. Тишина. Только факел потрескивает, да где-то далеко-далеко, в недрах замка, едва слышно гудит что-то — не то ветер, не то голоса, не то пение из склепа.

Фома откинулся к стене и закрыл глаза. Он сделал это. Он выбрался из барака. Он купил себе шанс. Пусть даже ценой предательства. Пусть даже ценой свободы Виго. Теперь оставалось только ждать.

Ждать, когда за ним придут. Ждать встречи с Люкой. Ждать возможности снять амулет. Ждать, когда он снова станет собой — не рабом, не узником, а Бароном Древнего Лагеря, высшим вампиром, повелителем шести кругов магии.

Он ждал. А замок вокруг него жил своей жизнью — древней, мрачной, пропитанной кровью и ужасом. И где-то там, в самом его сердце, на троне, упирающемся шпилем в Пелену, сидел Юверин. Вторая Великая Сфера. Цель. Враг.

Но это всё будет потом. А пока — тишина. Одиночество. Факел. И ожидание. Бесконечное, как сами Болота.

Глава 5

Шаги в коридоре послышались не сразу. Фома успел привыкнуть к тишине — к той особенной, давящей тишине, какая бывает только в старых замках, где каждый камень помнит кровь. Он сидел на лежанке, привалившись спиной к холодной стене, и смотрел на огонь факела. Жёлтое, живое пламя танцевало на сквозняке, и его танец завораживал. Но мысли Фомы были далеко — там, в склепе, где Ален шептал что-то древнему вампиру. Что он сказал? Кому он сказал? Люке? Или кому-то другому? И чем всё это обернётся для него самого?

Шаги раздались внезапно — чёткие, размеренные, уверенные. Они приближались, и Фома узнал поступь Алена: та же ритмичность, та же холодная, аристократическая неспешность. Лязгнул замок. Дверь отворилась.

На пороге стоял Ален. Всё тот же длинный чёрный плащ, всё тот же высокий воротник, всё то же бледное, словно выточенное из мрамора лицо. Но что-то в нём изменилось. Его взгляд, прежде надменный и оценивающий, теперь был... никаким. Пустым. Словно он смотрел не на Фому, а сквозь него. Или, может быть, вглубь него.

— Пошли за мной, — произнёс он коротко, и в его голосе Фома уловил нотку, которой не было раньше. Настороженность? Любопытство? Или, может быть, страх?

Фома поднялся и вышел в коридор. Ален уже шёл вперёд, и его плащ развевался за спиной, как чёрное крыло. Они двинулись по коридору — тому самому, которым Фома шёл несколько часов назад, но теперь всё казалось иным. Может быть, потому, что факелы горели ярче. Может быть, потому, что паутина, свисавшая с потолка, стала гуще. А может быть, потому, что сам воздух изменился — стал плотнее, тяжелее, словно пропитался ожиданием.