Аркадий Лаптев – Дом Белой Луны (страница 8)

Фома не спал. Он слушал. Он ждал.

И вот, когда, по его ощущениям, миновала полночь — хотя кто мог знать наверняка в этом проклятом месте, где не было ни солнца, ни луны, ни звёзд, — за дверью послышались шаги. Не обычные, ленивые шаги стражи, а другие — чёткие, размеренные, уверенные. Шаги того, кто привык повелевать, а не подчиняться.

Лязгнул засов. Дверь отворилась.

На пороге стоял Виго. Но не один.

Рядом с ним, чуть позади, возвышалась фигура, которую Фома сразу, безошибочно распознал как высшего вампира. Это был не просто вампир — это был аристократ ночи, существо, стоящее неизмеримо выше и рабов, и надсмотрщиков.

Он был высок и статен — на голову выше Виго, — и его фигура, облачённая в длинный, до пят, плащ из плотной чёрной ткани, напоминала не человеческий силуэт, а некое хищное изваяние. Плащ был подбит тёмно-алым шёлком, и при каждом движении вампира ткань переливалась, словно живая кровь струилась по изнанке. Воротник плаща был высоким, жёстким, и из него, как из оправы драгоценного камня, выступала бледная, словно выточенная из мрамора голова. Лицо вампира было длинным и узким, с аристократической, почти женственной красотой — высокие скулы, тонкий, с лёгкой горбинкой нос, безупречно очерченные губы. Кожа его была белее алебастра, и на висках проступала тонкая сетка тёмных вен. Глаза — глубоко посаженные, с багровыми зрачками, горящими мягким, но отнюдь не добрым светом, — смотрели на мир с выражением спокойного, всеобъемлющего превосходства. Уши его, длинные и заострённые, были не такими грубыми, как у стражей, — они были изящнее, тоньше, и кончики их чуть подрагивали, словно ловили не только звуки, но и мысли. На его груди, на цепочке из чёрного железа, висел знак Белой Луны — тот же, что украшал ворота цитадели, но более изысканный, более древний. В руке он держал не алебарду, не меч — тонкий, чёрный жезл, увенчанный небольшим, тускло мерцающим кристаллом.

Рядом с ним Виго, всегда казавшийся Фоме угрожающим и значительным, выглядел как деревенский мясник рядом с королевским посланником.

— Меня зовут Ален, — произнёс вампир, и его голос был именно таким, каким ему и полагалось быть: низким, бархатным, обволакивающим, с лёгкой, едва уловимой вибрацией, от которой почему-то холодело в груди. — Я помощник Юверина. Правая рука Владыки Дома Белой Луны. — Он сделал небольшую, но многозначительную паузу, давая Фоме осознать вес этих слов. — Виго сообщил мне, что ты ищешь встречи с Древним Люкой. Какое у тебя к нему дело?

Фома поднялся с лежанки. Он стоял перед Аленом — грязный, в рваном балахоне, босой, с проклятым амулетом на шее, — но его осанка была прямой, а взгляд твёрдым. Он не стал кланяться. Не стал опускать глаза.

— А где сам Люка? — спросил он. — Я буду говорить только с ним.

Лицо Алена не изменилось, но в багровых глазах промелькнуло нечто — не гнев, не раздражение, а скорее холодная, оценивающая усмешка.

— Древние не встречаются с низшими, — произнёс он с той же бархатной, почти ласковой интонацией. — Ты можешь передать всё, что хотел сказать, мне. Я передам. Слово в слово.

— Нет, — отрезал Фома. — Это послание — только для Люки. Я не могу доверить его никому другому.

Улыбка Алена стала чуть шире, но от этой улыбки повеяло таким холодом, что даже новенькие, спавшие на лежанках, заворочались во сне, словно почувствовали неладное.

— А я могу, — произнёс он всё тем же мягким голосом, — прямо сейчас бросить тебя в нашу тюрьму. Ты слышал о нашей тюрьме? Нет? Я расскажу. Это не барак. Это не болото. Это место, где время течёт иначе. Где темнота такая густая, что ей можно подавится. Где ты будешь вспоминать те счастливые деньки, когда ты был просто рабом и ел раз в неделю крыс, — как самые светлые моменты своей жизни.

Он замолчал, давая Фоме прочувствовать каждое слово.

— И я ведь могу это сделать прямо сейчас, — продолжал Ален почти дружелюбно. — Просто кивнуть страже — и ты исчезнешь. Навсегда. Никто не вспомнит о тебе. Никто не спросит. Ты — никто. Раб. Пыль. Крысиный корм.

Фома молчал. Он смотрел в багровые глаза Алена и лихорадочно соображал. Он не мог сказать правду. Правда — пароль «Солнце не щадит никого» — была единственной ниточкой, связывающей его с Люкой, с Гадаром, с заговором против Юверина. Если он выдаст её сейчас, она обесценится. Ален мог быть кем угодно — правой рукой Юверина, шпионом, предателем. Доверять ему было нельзя. Но и настаивать на личной встрече с Люкой значило вызвать ещё больше подозрений. Он уже и так сказал слишком много. Нужно было выкручиваться.

И он начал врать.

— У меня был древний запечатанный свиток, — произнёс он, и его голос, ровный и спокойный, не дрогнул. — Свиток для Люки. И в подарок ему — бутылка с кровью серийного убийцы. Но на меня и на мой караван напали людоеды. Караван захватили. Свиток отобрали. А бутылку с кровью… — он выдержал короткую, почти незаметную паузу, — бутылку с кровью у меня отобрал Виго.

Тишина, наступившая за этими словами, была оглушительной.

Виго, стоявший чуть позади Алена, замер. Его единственный глаз расширился до такой степени, что, казалось, вот-вот выкатится из глазницы. Бельмо, как всегда, осталось неподвижным, но живой зрачок дрожал, как у загнанного зверя. Он открыл рот, потом закрыл. Его лицо, обычно сохранявшее циничное, насмешливое выражение, теперь отражало чистый, незамутнённый ужас. Он явно не ожидал такого поворота. Он думал, что раб будет просить, унижаться, может быть, предложит ещё что-нибудь, но он не ожидал, что раб, этот странный, нечитаемый раб, сдаст его с потрохами. Прямо перед Аленом. Прямо перед помощником Юверина.

Ален медленно повернул голову. Его движение было плавным, почти змеиным. Багровые глаза уставились на Виго, и в них больше не было ни бархата, ни мягкости. Только холод. Только пустота. Только древний, бездонный голод.

— Виго, — произнёс он, и имя надсмотрщика прозвучало как хруст ломающейся кости. — Где бутылка?

Виго судорожно сглотнул. Его рука, дрожа, потянулась к карману дублета. Он вытащил бутылку — ту самую, тёмную, тяжёлую, — и протянул её Алену. Его пальцы тряслись так, что стекло звенело.

— Мастер Ален, — забормотал он, и его голос, обычно хриплый и уверенный, стал тонким, заискивающим, каким-то смазанным, — я… я как раз собирался… После встречи… Я хотел передать эту кровь вам. Лично вам. Как только всё закончится. Я бы никогда…

— Хватит!

Голос Алена хлестнул, как удар бича. Виго осёкся на полуслове. Его челюсть задрожала, и длинные клыки — те самые, что ещё утром скалились в усмешке, — жалко блеснули в свете факелов. Он выглядел сейчас не как надсмотрщик, не как хозяин положения, а как пойманный с поличным воришка. Как раб, которого застали за кражей хозяйского ужина.

Ален, не сводя с него взгляда, чуть повысил голос — ровно настолько, чтобы его услышали за дверью:

— Стража!

Дверь распахнулась почти мгновенно. Двое стражников — те самые, что стояли снаружи, — вошли и замерли, ожидая приказа. Их лица были бесстрастны, но глаза выдали их: они видели гнев помощника Юверина и не хотели оказаться на месте Виго.

— Взять его, — произнёс Ален, кивнув на надсмотрщика.

— Мастер, прошу! — вскрикнул Виго, но было поздно.

Стражники подошли к нему с двух сторон. Тот, что слева, грубо вывернул ему руку за спину. Тот, что справа, сорвал с пояса надсмотрщика связку ключей. Виго не сопротивлялся — он был опытным вампиром, он знал, что сопротивление только ухудшит его участь. Он только смотрел на Алена, и в его единственном глазу читалась мольба. Мольба, смешанная с пониманием. Он знал, куда его ведут. Он знал, что это конец.

— Ты ведь знаешь закон, Виго, — произнёс Ален почти ласково. — Вся кровь принадлежит Древним. Вся. До последней капли. А ты попытался утаить. Украсть. Присвоить то, что тебе не принадлежит. — Он помолчал, потом махнул рукой. — Уведите.

Стражники выволокли Виго из барака. Его сапоги проскребли по каменному порогу, и ещё несколько секунд из коридора доносились его шаги — неровные, спотыкающиеся, — а потом всё стихло. Дверь осталась открытой, и в проёме колыхался зеленоватый туман Болот.

Ален не смотрел ему вслед. Он смотрел на бутылку.

Он поднёс её к свету факела — медленно, благоговейно, словно в его руках была не бутылка с кровью, а величайшая драгоценность мира. Свет проходил сквозь тёмное стекло, и жидкость внутри отливала глубоким, рубиновым блеском. Ален покрутил бутылку, наблюдая, как кровь стекает по стенкам — густо, медленно, оставляя маслянистые разводы. Его тонкие пальцы, унизанные перстнями с тёмными камнями, поглаживали стекло с почти чувственной нежностью. На его лице — на этом аристократическом, бесстрастном лице — проступило выражение, какого Фома ещё не видел. Это было не просто удовольствие. Это было блаженство. Словно он держал в руках не кровь, а саму вечность. Словно все сокровища мира — золото, самоцветы, древние артефакты, магические сферы, — всё это было ничем по сравнению с тем, что он сейчас держал.

— Кровь серийного убийцы, — прошептал он, и в его голосе прозвучали нотки, которых Фома не ожидал, — нотки почти религиозного трепета. — Не простая. Выдержанная. Зрелая. Ты даже не представляешь, смертный… или кто ты там… что ты мне принёс. Эта кровь… она особенная. В ней есть ноты страха, гнева, отчаяния — да, — но есть и нечто большее. Есть душа. Искра. Последний крик жертвы, застывший в вечности. Это не напиток. Это произведение искусства.