Аркадий Лаптев – Дом Белой Луны (страница 7)

Но Фома не обращал внимания. Он бежал. Вперёд. К башне.

Она выросла перед ним из тумана внезапно, как старый, забытый страж. Чёрная, приземистая, покрытая мхом и трещинами, она стояла на границе Болот, и от неё веяло всё той же древней, неизбывной тоской. Фома вбежал внутрь, в темноту. Здесь было тихо — так тихо, что он слышал, как капли конденсата срываются с потолка и разбиваются о каменный пол. Зелёный свет факелов не проникал сквозь узкие бойницы, и лишь редкие лучи, бледные и дрожащие, пробивались сквозь пролом в своде.

Он взбежал по полуразрушенной лестнице, перепрыгивая через выщербленные ступени, туда, где в углу, за камнем, была его ниша. Две бутылки стояли нетронутыми — холодные, покрытые каплями конденсата, словно сама башня хранила их для него, ждала его возвращения.

Фома схватил первую — с кровью душегуба. Сорвал восковую печать и поднёс горлышко к губам. Кровь обожгла горло. Не в переносном смысле — она действительно была горячей, пряной, густой, как старая медовуха, выдержанная в дубовых бочках. Он пил, и с каждым глотком в его тело возвращалась сила. Мышцы, ещё минуту назад ноющие от усталости, наливались упругой, пружинистой энергией. Зрение обострялось — он вдруг начал различать каждую трещину в камнях, каждый волосок мха, каждую каплю влаги, ползущую по стене. Слух улавливал малейшие шорохи: далёкое кваканье лягушек, плеск воды у подножия башни, шипение болотного газа, выходящего из трещин в земле, и даже шорох крыльев болотного шершня, пролетевшего где-то снаружи.

Сто единиц силы. Сто единиц ловкости. Сто единиц выносливости. Всё возвращалось, пробуждалось, оживало. Он снова чувствовал себя собой — не рабом, не узником, а тем, кто убил Барона, кто поглотил Великую Сферу, кто прошёл через Котёл и выжил.

Но магия — магия оставалась глуха. Амулет по-прежнему висел на шее, по-прежнему холодил кожу, и, когда Фома потянулся внутрь себя, пытаясь нащупать знакомую тьму, интерфейс вспыхнул перед его внутренним взором тревожным красным цветом:

[Мана: 0]

[Заклинания кругов 1–6: заблокированы]

[Вампирские способности: заблокированы]

[Истинная невидимость: заблокирована]

[Вампирское обольщение: заблокировано]

[Меч Ночи: заблокирован]

[Призыв вампира: заблокирован]

[Удар Ночи: заблокирован]

[Активные эффекты: Бессмертие (сохранено). Характеристики: активны.]

Характеристики пылали. Тело снова было его собственным — сильным, быстрым, смертоносным. Амулет отнял магию, но не отнял его самого. Он снова мог драться, снова мог убивать, снова чувствовал себя хищником, а не жертвой. Пусть даже в оковах.

Фома вытер губы рукавом и взял вторую бутылку — ту, что с кровью серийного убийцы. Она была тяжелее первой, и жидкость в ней казалась почти чёрной, но когда редкий свет из бойницы проходил сквозь стекло, она отливала глубоким, рубиновым блеском. Плата. Пропуск. Ключ.

Он спрятал бутылку в складках балахона и побежал обратно.

Когда Фома вернулся, Виго стоял на том же месте, скрестив руки на груди. Он не двинулся с места за всё время его отсутствия — только перекатывал что-то во рту, не то табак, не то какое-то зелье. Трое стражей позади него переминались с ноги на ногу, и их длинные уши нервно подёргивались — они всё ещё не могли понять, что происходит. Новенькие вампиры, брошенные без присмотра, жались друг к другу и смотрели на приближающегося Фому с ужасом и надеждой.

Фома остановился в шаге от Виго. Он тяжело дышал — не от усталости, от ярости, которую с трудом сдерживал. Потом, не торопясь, запустил руку в складки балахона и извлёк бутылку. Тёмную, тяжёлую, полную густой, почти чёрной жидкости.

Виго замер.

Его единственный глаз впился в бутылку с такой жадностью, с таким голодом, что, казалось, он забыл обо всём на свете. Он медленно протянул руки и принял бутылку — осторожно, почти благоговейно, обеими ладонями, словно святыню. Поднёс к свету факела.

Жидкость в бутылке была тёмной, почти чёрной, но когда свет проходил сквозь стекло, она отливала глубоким, рубиновым блеском. Виго медленно, с видом знатока, покрутил бутылку, наблюдая, как кровь стекает по стенкам — медленно, густо, оставляя маслянистые, долго не исчезающие разводы. Его дыхание участилось. Ноздри затрепетали.

Затем он поднёс горлышко к носу. Сделал долгий, медленный вдох — не резкий, не жадный, а именно долгий, каким сомелье вдыхает аромат выдержанного вина. Его глаз прикрылся. Лицо, обычно циничное и неподвижное, на мгновение разгладилось, утратило свою обычную кривую усмешку.

— Не может быть... — прошептал он. — Ноты страха... — он снова вдохнул, — гнева... отчаяния... И что-то ещё. Что-то тёмное, глубокое. Это не простой убийца. Это мастер.

Он открыл глаз и уставился на Фому с новым выражением — смесью уважения, жадности и острого, почти болезненного любопытства.

— Где ты это взял? — спросил он.

— Не важно, — повторил Фома. — Ты получил плату. Теперь снимай амулет.

Виго вздохнул. Он спрятал бутылку в один из многочисленных карманов своего кожаного дублета — бережно, аккуратно, словно это был не карман, а сейф, — и посмотрел на Фому. В его взгляде читалось нечто новое. Не презрение. Не насмешка. Скорее — сожаление.

— Этого я сделать не могу, — сказал он.

— Что? — Фома шагнул вперёд, и стражники за спиной Виго мгновенно вскинули алебарды. Виго жестом остановил их.

— Я обещал тебя освободить, — произнёс он спокойно. — И я обещал организовать встречу с Люкой. Свободен. Можешь идти на все четыре стороны. Ты больше не раб. Я своё слово держу. Но снять амулет может только Древний. Я — не Древний. Я — надсмотрщик. Полезный, нужный, но не Древний.

Фома молчал. Его красные глаза, горящие под капюшоном, прожигали Виго насквозь.

— Ты обещал, — повторил он глухо.

— Я обещал свободу, — возразил Виго. — И ты её получил. — Он помолчал, потом добавил мягче: — Иди к баракам. Жди. Вечером за тобой придут и отведут к Люке. Я это тоже обещал. И я сделаю.

Фома смотрел на него ещё несколько долгих, мучительных секунд. Потом развернулся и пошёл.

Его свобода была иллюзией. Амулет оставался на шее — холодный, тяжёлый, проклятый. Но он сделал первый шаг. Он договорился. Он купил себе шанс — не за деньги, не за золото, а за кровь. И теперь оставалось только ждать.

Виго проводил его взглядом, и в этом взгляде — впервые за всё время — промелькнуло что-то похожее на уважение. Или, может быть, на любопытство. Или на осторожность. Кто ты такой, странный раб? Откуда ты знаешь Люку? Откуда у тебя кровь серийного убийцы? И почему, во имя Белой Луны, я тебя не чувствую?

Фома вернулся в барак. Пустой. Молчаливый. Тот самый, где ещё вчера сидел Атила. Где ещё сегодня утром они пожимали друг другу руки, обещая выбраться вместе. Где сейчас на лежанке, на том самом месте, где спал бывший кузнец, валялся пучок гнилой соломы.

Он сел на свою лежанку, откинулся к холодной стене и закрыл глаза. Перед его внутренним взором всё ещё стояла картина: Атила взлетает в воздух, пронзённый молнией, и падает в болото обугленным поленом. Ещё одно лицо в галерее мёртвых. Ещё одно имя, которое он прошепчет, когда придёт время мстить.

Но сейчас нужно было ждать. Ждать вечера. Ждать встречи с Люкой. Ждать шанса.

Он открыл глаза и уставился в темноту. Тьма внутри него ответила тем же.

Вечер ещё не наступил. Но он обязательно наступит. А с ним — и продолжение пути.

Глава 4

Вечер наступил незаметно — так же, как наступает всё в Болотах: серое небо стало тёмно-серым, потом чёрным, и только зеленоватое свечение факелов за стенами барака напоминало о том, что мир за пределами этой клетки всё ещё существует. Фома сидел на лежанке, привалившись спиной к холодной стене, и слушал тишину. Она была неполной — где-то капала вода, где-то скреблись крысы, где-то вздыхали Болота, — но внутри барака стояла именно тишина, та особенная, давящая, какая бывает только в месте, где умерла надежда.

Лязгнул засов. Дверь отворилась, и в проёме возник Виго. Он был один, без обычного конвоя, и вид у него был усталый. За его спиной, в зеленоватом свете, маячили двое новеньких — те самые юнец со светлыми волосами и жилистый мужчина с седыми висками. Их первый день на болотах закончился. И это было видно по их лицам.

Юнец вошёл первым и рухнул на лежанку, даже не разбирая, где чья. Его светлые волосы, ещё утром бывшие чистыми, теперь свалялись в грязные сосульки, лицо осунулось, а глаза — те самые глаза, что утром горели животным ужасом, — потухли. Он просто лёг и уставился в стену. Жилистый держался лучше, но и он двигался как сломанный голем — медленно, тяжело, через силу. Он опустился на лежанку Атилы, даже не заметив, что занимает место мёртвого, и закрыл глаза.

Виго обвёл барак взглядом, задержался на Фоме, но ничего не сказал. Дверь захлопнулась. Лязгнул засов.

И время остановилось.

Никогда ещё минуты не тянулись так медленно. Фома сидел, не шевелясь, и каждая капля, срывающаяся с потолка, каждый вздох новеньких, каждый шорох соломы отдавались в его сознании с преувеличенной, почти мучительной отчётливостью. Время в Болотах вообще текло иначе, но здесь, в бараке, оно превращалось в вязкую, тягучую патоку. Час казался вечностью. Два часа — двумя вечностями. Новенькие забылись тяжёлым, голодным сном, и их дыхание — неровное, с присвистом — сливалось с дыханием болот за стеной.