Аркадий Лаптев – Дом Белой Луны (страница 6)

Наконец они остановились. Атила указал на большой, поросший мхом валун, выступающий из воды, — один из тех, что были разбросаны по болоту, словно забытые великанами игрушки. Камень был чёрным, блестящим от слизи, и его поверхность, грубая и ноздреватая, казалась одновременно и древней, и устрашающе прочной.

— Здесь, — сказал Атила, и его голос дрогнул. — Дальше некуда.

Фома оглянулся. Тростник стоял стеной. Никого. Только туман и тишина. Он опустился на колени прямо в ледяную воду, прижался щекой к шершавому, замшелому камню и вытянул шею так, чтобы амулет лежал на валуне. Холод металла обжёг кожу. Тяжёлый. Проклятый. Он закрыл глаза.

— Бей.

Атила нагнулся и поднял с земли увесистый, продолговатый камень — кусок чёрной породы с острым сколом, обточенный водой и временем. Он взвесил его в руке, примериваясь, как когда-то примеривался к молоту в своей кузнице. Его лицо, и без того бледное, стало совсем белым. На лбу выступили капли пота. Он понимал, что делает. Он знал, что амулет проклят. Но он знал и другое: если ничего не сделать, они умрут здесь. Не сегодня, так завтра. Не завтра, так через месяц. Сдохнут от голода, или их сожрёт крокодил, или засосёт болото, или стражникам надоест их терпеть. Это был их единственный шанс.

Он размахнулся — широко, по-кузнечному, вложив в удар всё, что осталось от его вампирской силы, всю злость, всю боль, всю надежду. Камень описал дугу и обрушился на амулет.

Раздался звон.

Высокий, чистый, пронзительный — такой звон бывает, когда лопается перекалённая сталь. Амулет треснул. По чёрному железу побежала тонкая, как волос, трещина, и в тот же миг из амулета вырвался свет. Не простой — ослепительный, бело-голубой, режущий глаз. Фома почувствовал, как невидимая сила отшвыривает его в сторону, и он рухнул в воду, больно ударившись плечом о корягу.

А Атила...

Атила взлетел.

Его тело подбросило в воздух, выгнуло дугой, раскинув руки, словно он был не вампиром, а тряпичной куклой, попавшей в эпицентр взрыва. Глаза его закатились, рот раскрылся в беззвучном крике. Молния — самая настоящая молния, тонкая, ветвистая, ослепительно-белая — вырвалась из трещины в амулете и ударила его прямо в грудь. Раздался треск, сухой и влажный одновременно, — треск ломающихся костей и горящей плоти. Запахло палёным мясом, озоном, смертью. Вокруг Атилы на мгновение вспыхнул ореол голубоватого пламени, и он рухнул в болото, как обуглившееся полено. Чёрная вода сомкнулась над ним с глухим, довольным всхлипом. По поверхности пошли круги, потом всё стихло.

Фома лежал в грязи, не в силах пошевелиться. В ушах стоял звон. Перед глазами плыли разноцветные круги. Он попытался подняться, но руки и ноги не слушались — тело всё ещё помнило удар. С трудом, цепляясь за корягу, он встал на колени и посмотрел туда, где только что стоял Атила.

Там не было ничего.

Только чёрная вода и медленно оседающий пепел. Несколько хлопьев, лёгких и серых, ещё кружились в воздухе, но и они таяли, растворялись в тумане.

— Атила... — прошептал Фома, и его голос был чужим, хриплым.

Никто не ответил.

Он опустил голову и зажмурился. Ещё один. Ещё один друг, союзник, почти брат по несчастью — ушёл в болото, как уходили все, кто вставал рядом с ним. Рагнар погиб в Вольном Лагере. Атила погиб здесь. Их смерти ложились на плечи тяжёлым, невыносимым грузом, и даже вампирское бессмертие не спасало от этой боли. Фома чувствовал, как внутри что-то сжимается — не сердце, его давно не было, но нечто иное, более древнее и тёмное, то, что составляло самую суть его существа. То, что Гадар называл душой вампира.

Он медленно поднял руку и коснулся амулета.

Трещина затягивалась. Прямо на глазах, словно нехотя, края трещины сближались, сплавлялись, и чёрное железо снова становилось монолитным. Через несколько мгновений амулет был как новенький — ни царапины, ни следа. Он даже не нагрелся. Он был холоден, как всегда. Проклятый. Неуязвимый. Живой.

Фома опустил руку. Бессилие — вот что он чувствовал. Не слабость, нет. Кровь крысы ещё теплилась где-то в глубине его существа, поддерживая физические характеристики. Но бессилие. Абсолютное, глухое, беспросветное. Он был заперт. Заперт в клетке, которую сам на себя надел, и цена за побег — смерть того, кто попытается его освободить. Смерть друга. Смерть союзника.

Он сидел в грязи и смотрел в серое небо. Долго. Минуту, две, десять. Потом поднялся. Выпрямился. Лицо его, скрытое капюшоном, было неподвижно, как маска. Только глаза горели — красным, голодным, яростным огнём. Они не угасли. Даже сейчас. Даже после всего.

Фома развернулся и пошёл обратно.

Он выбрался из тростниковых зарослей и ступил на каменную дорожку. Его походка изменилась. Он больше не шёл, ссутулившись, не глядел в землю. Он шёл прямо, твёрдо, и его босые ступни ступали по склизким плитам с той особой, хищной грацией, которая была свойственна ему до того, как он надел амулет. Стражники, стоявшие у дорожки, почувствовали это первыми. Они переглянулись, и их длинные уши — заострённые, торчащие в стороны — дрогнули, как у зверей, учуявших опасность. Они не знали, что изменилось в этом рабе. Но чуяли. Чуяли, что перед ними больше не жертва.

Виго стоял на своём обычном месте, скрестив руки на груди. Его единственный глаз следил за приближающимся Фомой с тем же выражением, с каким смотрят на интересный, но потенциально опасный экспонат. Когда Фома остановился в шаге от него, Виго чуть склонил голову набок.

— Живой, — констатировал он. — А где второй?

— Мёртв, — ответил Фома. Его голос звучал глухо, ровно, без эмоций. — Слушай меня, Виго. Мне нужна встреча с Люкой.

Глаз Виго дрогнул. Бельмо, как всегда, осталось неподвижным, но живой зрачок расширился. На лице надсмотрщика промелькнула тень — не испуга, но острого, почти болезненного любопытства.

— С Люкой? — переспросил он, растягивая имя Древнего, словно пробуя его на вкус. — С Древним Люкой? Откуда ты знаешь это имя?

— Это не важно, — отрезал Фома. — Так ты мне поможешь или нет?

Виго помолчал. Он перекатывал что-то во рту — не то проклятие, не то невысказанный вопрос. Потом его губы растянулись в знакомой кривой усмешке.

— Здесь всё имеет свою цену, — произнёс он. — Ты уже понял это, я вижу. Встреча с Древним — это дорого. Очень дорого. У тебя есть чем платить?

Фома не колебался.

— У меня есть бутылка крови серийного убийцы.

Повисла тишина. Такая глубокая, такая плотная, что, казалось, даже туман замер на месте. Виго уставился на Фому, и его единственный глаз расширился. Потом он расхохотался — коротко, хрипло, недоверчиво. Его смех прозвучал в болотной тишине неестественно громко, и стражники за его спиной вздрогнули.

— Кровь серийного убийцы? — переспросил Виго, отсмеявшись. — Ты хоть понимаешь, что ты несёшь? Ты, раб, в грязном балахоне, у которого нет ничего, кроме собственной шкуры? Ты, наверное, ещё не знаешь, но бутылка крови серийного убийцы здесь стоит целое состояние. Ты можешь купить не только встречу с Люкой. Ты сможешь купить себе свободу.

— Тогда сними с меня этот амулет, — потребовал Фома.

Виго отступил на шаг и покачал головой. Его усмешка стала шире, но в ней появилось что-то новое — не презрение, а скорее оценивающий, холодный интерес.

— Ты что, меня за дурака держишь? — произнёс он. — Ты мне ещё ничего не принёс. Сначала — товар. Потом — разговор.

Фома помолчал. Он смотрел в глаза Виго — в один живой и один мёртвый — и видел, что спорить бесполезно. Надсмотрщик был прав. Слова здесь ничего не стоили. Только кровь. Только сила. Только власть.

— Тогда жди здесь, — сказал он. — Я сейчас вернусь.

И побежал.

Он развернулся на месте и рванул по каменной дорожке с такой скоростью, что стражники не сразу опомнились. Босые ступни застучали по плитам, разбрызгивая болотную жижу. Полы чёрного балахона взметнулись за спиной, словно вороньи крылья. Фома бежал, и его фигура, стремительная, хищная, врезалась в туман, как нож в масло.

— Стоять! — крикнул один из стражников и вскинул алебарду.

Но Виго, стоявший поодаль, лениво махнул рукой.

— Пусть бежит, — бросил он. — Далеко не уйдёт. С амулетом-то.

Стражи опустили оружие и проводили беглеца равнодушными взглядами. Действительно — куда он денется? С проклятым амулетом на шее, без магии, без оружия, в сердце враждебных Болот? Крокодилы сожрут, людоеды поймают, или сам вернётся, поджав хвост. И то, и другое устраивало.

Фома бежал.

Дорожка змеилась под ногами, то уходя под воду, то всплывая из неё цепочкой скользких, замшелых плит. Он перепрыгивал через трещины, огибал коряги, торчавшие из топи, словно гнилые зубы. Его лёгкие, которым не нужен был воздух, работали ровно и бесшумно. Сердце, которого не было, не билось. Но внутри, под амулетом, под слоями холода и отчаяния, горел огонь. Огонь надежды. Или ярости. Или того и другого вместе.

Вот та коряга, похожая на скрюченную руку. Вот покосившийся факел с умирающим зелёным пламенем. Вот поворот, где на него напал первый крокодил. Дорога была знакомой — он выучил её наизусть, каждый камень, каждую кочку, — и всё же каждый раз, когда он бежал по ней, Болота словно менялись. Туман сгущался в одном месте и расступался в другом. Вода поднималась выше или, наоборот, отступала, обнажая илистое дно. Болота жили своей жизнью, и эта жизнь была враждебна всему, что осмеливалось посягнуть на их покой.