Аркадий Лаптев – Дом Белой Луны (страница 5)

Фома пил. Медленно, давясь от унижения. Крысиная кровь была водянистой, с привкусом гнили и страха. Но даже она возвращала искру жизни в мёртвое тело.

Атила сидел рядом, на соседней лежанке, и тоже пил. Их взгляды встретились, и в глазах бывшего кузнеца Фома увидел то же, что чувствовал сам: отчаяние, смешанное с яростью. Молчаливое, невысказанное обещание. Мы ещё повоюем.

Вторая неделя прошла так же. Тот же тростник. Тот же туман. Тот же Виго, стоящий на дорожке, как изваяние.

На пятый день второй недели вернулся крокодил. Вернее, другой крокодил — ещё крупнее, ещё страшнее. Он атаковал из засады, вылетев из-за стены тростника, и утащил тощего. Тот даже не успел вскрикнуть — только взмахнул руками, и исчез под водой, оставив за собой красный, быстро тающий след.

Стража не пошевелилась. Виго проводил круги на воде равнодушным взглядом и отвернулся.

Их осталось двое. Фома и Атила.

Вечером Фома сидел в углу барака и смотрел на свои руки. Когда-то эти руки держали меч, способный рассекать тьму. Когда-то они метали заклинания шестого круга. Когда-то они вырвали сердце Барону. Теперь они дрожали от слабости, покрытые коркой грязи и запёкшейся крови. Теперь они держали дохлых крыс.

Амулет на шее холодил кожу. Проклятая железка. Только Древние могут снять. Но он найдёт способ. Он всегда находил.

— Эй, — тихо позвал Атила. Он сидел на своей лежанке, обхватив колени, и смотрел на Фому. — Ты ведь не торговец, да?

Фома молчал.

— Я видел, как ты дрался с крокодилом, — продолжал Атила. — Торговцы так не дерутся. Ты был воином. Или кем-то ещё.

— Был, — ответил Фома глухо. — Теперь — никто. Раб.

Атила помолчал, потом сплюнул на пол.

— Я тоже был никем. Кузнецом. Хорошим кузнецом, между прочим. Ковал мечи для стражников Барона Разеса. А потом один из них решил, что я слишком много знаю, и продал меня вампирам. Обратили. Нацепили этот ошейник. И вот я здесь.

Он усмехнулся, и усмешка была горькой.

— Знаешь, что самое смешное? Я до сих пор помню, как ковать мечи. Руки помнят. Но кому здесь нужен кузнец?

Фома поднял голову. В его красных глазах — скрытых сейчас под иллюзией человеческих — блеснул холодный огонёк.

— Мне, — сказал он. — Мне нужен кузнец.

Атила удивлённо уставился на него.

— Ты о чём?

Фома придвинулся ближе и заговорил — тихо, почти шёпотом, чтобы не услышала стража за дверью.

— Этот амулет, — начал он. — Ты знаешь, из чего он сделан?

— Из чёрного железа, — ответил Атила. — Я же кузнец. Я знаю металлы. Чёрное железо глушит магию, но оно же и хрупкое. Очень хрупкое. Если ударить под правильным углом и с нужной силой, оно треснет.

— Ты сможешь его снять? — спросил Фома.

Атила задумался.

— Снять — вряд ли. Они зачарованы, прирастают к коже. Но разбить… теоретически — да. Но нужен инструмент. Молот. Или хотя бы хороший камень. И нужно время, чтобы никто не помешал.

Фома кивнул.

— Тогда слушай. Завтра мы снова идём на болото. Там есть камни. Там есть тростник — он крепкий, как дерево. Мы сделаем инструмент. Мы разобьём амулеты. И сбежим.

— Куда? — спросил Атила. — Мы в сердце Болот. Кругом топи, крокодилы, людоеды. Без магии, без оружия мы далеко не уйдём.

— Уйдём, — отрезал Фома. — У меня есть… союзники. И есть план. Но сначала — амулеты.

Атила долго смотрел на него, потом медленно кивнул.

— Ладно, торговец. Или кто ты там. Я с тобой. Хуже, чем здесь, уже не будет.

Фома протянул ему руку, и Атила пожал её. Два вампира. Два раба. Два пленника, брошенных в самое сердце враждебного мира.

Но теперь их было двое. И это уже кое-что значило.

Ночь опустилась на барак, и факел на стене зачадил, затрещал, погружая помещение в дрожащий полумрак. За стеной, в Болотах, снова кричали лягушки — глухо, надсадно, как плач по умершим.

Фома лежал на лежанке и смотрел в потолок. План был безумным. Почти невыполнимым. Но он был.

Он вспомнил Гадара. Его слова: «Ты единственный, кому я доверил это». Вспомнил Ксенагора: «Если ты разрушишь Пелену, я наконец смогу умереть». Вспомнил Марту, Коржика, Креста, Бьёрна. Все они верили в него. Все они ждали его возвращения.

И он вернётся. Он вырвется из этого проклятого болота. Он снимет амулет. Он вернёт себе силу. И тогда — горе Дому Белой Луны. Горе Юверину. Горе всем, кто встанет на его пути.

Но это будет завтра. А сегодня нужно просто выжить.

Фома закрыл глаза и провалился в темноту — ту, что была внутри него самого. И в этой темноте, где-то на самом дне, всё ещё горел маленький, упрямый огонь. Огонь, который не могли погасить ни амулеты, ни Болота, ни сами Древние.

Огонь по имени месть.

Глава 3

Утро следующего дня встретило их всё тем же серым, унылым полумраком, какой царил в Болотах испокон веков. Пелена над головой висела низко, тяжёлая, словно промокшая мешковина, и даже вездесущие лягушки, казалось, охрипли от собственного кваканья — их голоса звучали глуше, реже, с надрывной хрипотцой. В бараке было холодно, сыро, и запах плесени, смешанный с запахом немытых тел, застоялся так плотно, что, казалось, его можно было резать ножом.

Фома поднялся с лежанки первым. Солома под ним слежалась в плотный, влажный ком, и одежда — его чёрный балахон, когда-то бывший символом силы, а теперь превратившийся в грязную, рваную хламиду, — прилипла к телу. Он потянулся, разминая затёкшие мышцы, и бросил взгляд на Атилу. Бывший кузнец уже не спал — он сидел на своей лежанке, обхватив колени руками, и смотрел в стену. Его лицо, бледное до синевы, было неподвижно, но в глазах, глубоко посаженных и окружённых тёмными кругами, горел знакомый Фоме огонёк. Огонёк решимости. Или отчаяния. Или того и другого вместе.

— Сегодня, — произнёс Атила одними губами, не поворачивая головы.

— Сегодня, — подтвердил Фома.

Они не обсуждали деталей. Всё было решено вчера. Камень. Удар. Амулет. Побег. Простой план, отчаянный, как и всё, что они могли себе позволить.

Лязгнул засов.

Дверь распахнулась с тем же самым протяжным, ржавым скрипом, который Фома выучил наизусть за эти недели. На пороге, как всегда, стоял Виго. Его коренастая фигура, облачённая в кожаный дублет, загораживала дверной проём почти полностью. Бельмо на мёртвом глазу тускло блестело в свете факела, а живой глаз обшаривал помещение с привычной, ленивой цепкостью. За его спиной темнели силуэты трёх стражников с алебардами, а чуть поодаль, сбившись в испуганную кучку, стояли двое новеньких. Те самые, вчерашние. Юнец со светлыми волосами и жилистый мужчина с седыми висками. Им ещё не успели нацепить амулеты, и они выглядели до странности голыми — как новобранцы, которым предстояло получить первое боевое крещение.

— Подъём, — скомандовал Виго, и его голос, низкий и хрипловатый, прозвучал буднично, почти скучающе. — Пора послужить Дому Белой Луны. Новеньких берёте с собой. Покажете, что и как. Если кто сдохнет — ответите головой.

Атила и Фома переглянулись и вышли во двор.

Там всё было по-прежнему: та же чёрная, покрытая слизью брусчатка, те же покосившиеся столбы с зелёными факелами, тот же угнетающий, давящий взгляд чёрных стен и шпиля замка, упирающегося в Пелену. В сером свете утра цитадель вампиров казалась не крепостью — кладбищем, где могильные плиты заменили бараками, а склепом служил сам замок. Паутина, толстая и слоистая, колыхалась на сыром ветру, и в её сетях запутались дохлые болотные шершни — десятки маленьких, сморщенных телец, висящих вниз головами.

Процессия двинулась к воротам. Впереди — Виго, за ним — трое стражников, потом — Фома с Атилой и двое новеньких. Юнец постоянно озирался, и в его глазах стоял животный, первобытный ужас. Он ещё не понимал, куда попал, но уже чуял — здесь ему не рады. Здесь ему не место. Здесь его просто используют и выбросят. Жилистый держался лучше, но и он то и дело сглатывал, и кадык его ходил ходуном под обветренной кожей. Оба ещё не знали главного: амулеты не снимаются. И ношение их — это не временная мера. Это приговор. Пожизненный.

Ворота отворились, и Болота вновь приняли их в свои гнилые объятия.

Туман сегодня был особенно густым. Он не просто клубился над водой — он лежал на ней плотным, осязаемым одеялом, и каменная дорожка уходила в эту белёсую мглу, как в бездну. Зелёные факелы горели тускло, едва пробивая толщу сырости, и их свет размазывался по туману бледными, болезненными ореолами. Лягушки охрипли окончательно, и в тишине, нарушаемой только чавканьем шагов, каждый звук казался преувеличенным, зловещим. Где-то вдалеке, на грани слышимости, гудели болотные шершни, и их гудение было похоже на низкий, угрожающий стон самой земли.

Тростник встретил их всё тем же металлическим, неживым шелестом. Он стоял стеной — высокой, плотной, бесконечной, — и его узловатые, покрытые ржавой плёнкой стебли напоминали кости, воткнутые в гнилую воду. Работа началась, как всегда, молча. Фома и Атила показали новеньким, как ломать тростник у корня, как вязать снопы, как отличать зрелые стебли от пустотелых. Но их мысли были далеко.

Они уходили всё дальше и дальше, в самую глубь зарослей. Шаг за шагом, осторожно, чтобы не привлекать внимания. Туман скрадывал движения, глушил звуки. Тростник становился выше, гуще, и вскоре дорожка и стража скрылись из виду. Здесь, в сердце топи, царила почти полная тишина, нарушаемая только едва уловимым дрожанием воздуха — это где-то далеко били крыльями шершни.