Аркадий Лаптев – Дом Белой Луны (страница 4)

У него осталось бессмертие. У него остался разум. У него остался Коржик — верный скелет, который однажды уже вытащил его из бездны. У него остался Гадар, ждущий в склепе. У него остался Ксенагор, с которым он мог говорить через ментальную связь.

И у него осталась цель.

Вторая Сфера. Юверин. Обещание.

Амулет — не приговор. Амулет — препятствие. А препятствия он преодолевал всю свою жизнь.

Фома открыл глаза и посмотрел в темноту. Красные зрачки — скрытые сейчас под иллюзией человеческих — сузились.

— Посмотрим, — прошептал он одними губами. — Посмотрим, кто кого.

Ночь за окном барака дышала болотной гнилью. Где-то вдалеке, в той стороне, где шпиль замка касался Пелены, глухо, надсадно кричали лягушки, и их крик был похож на плач.

Глава 2

Час минул — или, может быть, вечность. В бараке, где не было окон, время измерялось не солнцем, а дыханием: мерным, хриплым, загнанным. Фома сидел на лежанке, привалившись спиной к холодной стене, и слушал, как за стеной вздыхают Болота. Где-то капала вода. Где-то скреблись когти. А потом лязгнул засов.

Дверь отворилась резко, с протяжным, голодным скрипом, и на пороге возник Виго. За его спиной, в зеленоватом свете факелов, темнели силуэты ещё трёх стражей — таких же длинноухих, таких же бледных, в той же крокодильей броне. Алебарды в их руках тускло блестели, и острия были направлены внутрь барака.

— Собирайтесь, — скомандовал Виго, и его единственный живой глаз обвёл помещение с ленивой, сытой уверенностью. — Пора послужить Дому Белой Луны.

Низшие вампиры зашевелились. Тощий, с безумными глазами, вскочил первым и замер, вытянувшись, как побитая собака. Тот, что лежал у стены, поднялся медленно, с трудом переставляя ноги, и оказался широкоплечим, но измождённым. Третий, с язвами на руках, выскользнул из своего угла беззвучно, как тень, и встал чуть поодаль, не поднимая глаз.

Фома поднялся последним. Он накинул капюшон — привычка, ставшая второй натурой, — и шагнул к выходу. Амулет на его шее казался тяжелее камня. Холодный, противоестественно холодный, он лежал на груди, как жаба, и с каждым шагом напоминал о себе тупой, ноющей болью, уходящей куда-то в рёбра.

Их вывели во двор. Тот самый двор — огромный, зажатый между чёрных стен, пропитанный сыростью и вековой тоской. Утренний ли свет стоял над цитаделью, ночной ли — понять было невозможно: Пелена, висевшая над Котлом, гасила и солнце, и луну, оставляя только ровный, серый, умирающий полумрак. Факелы на стенах горели всё тем же зеленоватым пламенем, и в их свете паутина, оплетавшая окна и двери, казалась кружевом, сотканным из плесени.

Их повели к воротам — тем самым, в которые Фома вошёл вчера. Створки отворились с глухим, подземным гулом, и Болота вновь открылись перед ними.

Стража подгоняла их короткими, беззлобными тычками алебард — не били, но направляли, как скот. Ступать приходилось по той же каменной дорожке, но теперь, в окружении конвоя, она казалась ещё уже, ещё ненадёжнее. Под ногами чавкала грязь, и каждый шаг отдавался в тишине мокрым, сосущим звуком. Туман клубился над водой, и в его завихрениях чудились силуэты — не то деревьев, не то людоедов, стоящих на дальних островках.

Они шли недолго. Дорожка свернула в сторону от основного тракта, туда, где скалы расступались, и открывалась обширная топь. Здесь Болота были другими: не чёрными, не мёртвыми, а странно, болезненно-зелёными. Посреди стоячей воды, среди кочек и коряг, стеной стоял тростник.

Он был высоким — в два, а то и в три человеческих роста, — и его стебли, толстые, узловатые, напоминали кости. Цвет тростника был неестественным: не жёлтым, не бурым, а каким-то болотно-зелёным с металлическим отливом, будто каждый стебель покрывала тонкая плёнка ржавчины. Верхушки его венчали длинные, острые, как стилеты, листья, и они шелестели на слабом ветру — негромко, вкрадчиво, словно перешёптывались на мёртвом языке.

— Болотный тростник, — объявил Виго, останавливаясь на краю дорожки. — Будете собирать. Ломать у корня и складывать в снопы. Норма — десять снопов на каждого. Не выполните — не получите крови. Вопросы есть?

Вопросов не было.

Низшие вампиры, понурившись, ступили в воду. Фома последовал за ними. Болотная жижа оказалась ледяной — она обожгла ступни, но он, вампир, давно не чувствовал холода. По крайней мере, того, что снаружи. Холод, что рос внутри, был куда страшнее.

Тростник поддавался с трудом. Стебли были не просто прочными — они были почти деревянными, и каждый приходилось ломать с хрустом, выкручивая, вырывая из цепкой грязи. Листья оставляли на ладонях тонкие, кровоточащие порезы — без маны и вампирской регенерации раны затягивались медленно, сочась тёмной, почти чёрной кровью.

Прошёл час. Может, два. Пальцы онемели. Спина заныла. Тот самый тощий низший вампир, что сидел в углу, работал молча, безропотно, и его движения были механическими, как у сломанного голема. Второй, широкоплечий, рвал тростник с угрюмой, звериной злостью, но силы его быстро иссякали. Третий, с язвами, то и дело замирал и оглядывался, словно чуял что-то в тумане.

И он чуял не зря.

Вода в десяти шагах от них вдруг вспучилась, пошла кругами, и из мутной глубины взметнулась огромная, облепленная тиной туша. Болотный крокодил. Матёрый, длиной в четыре метра, с гребнистой спиной и пастью, усеянной неровными, жёлтыми зубами. Он вылетел из воды с той ужасающей, противоестественной скоростью, какой не ждёшь от столь громоздкой твари, и щёлкнул челюстями там, где мгновение назад стоял тощий вампир.

Тощий успел отскочить — чудом, на одних инстинктах, — но крокодил уже разворачивался для второй атаки. Его хвост, тяжёлый, как таран, рассёк воду и сбил с ног широкоплечего. Вампир рухнул в грязь, и крокодил тут же устремился к нему, разевая пасть.

— Помогите! — крикнул тощий, обернувшись к страже.

Стража не шевельнулась. Виго стоял на дорожке, скрестив руки на груди, и наблюдал. Его лицо было неподвижным. Остальные трое стражников даже не сменили поз. Они смотрели на происходящее с тем же выражением, с каким смотрят на дождь или на муравьиную возню.

Фома понял: помощи не будет. Они здесь — расходный материал. Если их сожрут, привезут новых. Болота не знают дефицита в рабах.

Широкоплечий взревел и, уже лёжа в грязи, выставил руки. Крокодил вцепился ему в плечо — челюсти сомкнулись с влажным, костяным треском. Но тощий, тот самый тощий, кого Фома считал безумным и сломленным, вдруг бросился на тварь сбоку. В его руках был обломок тростника — не оружие, так, зубочистка против этой брони. Он всадил его в глаз крокодила.

Тварь заревела, разжала челюсти, мотнула головой, и тощий отлетел в сторону, как тряпичная кукла. Но секундного замешательства хватило. Фома был уже рядом. Он прыгнул — сто единиц ловкости никуда не делись, их просто глушил амулет, но тело-то помнило, — прыгнул и приземлился на спину крокодила, вцепившись пальцами в глазницы. Тварь забилась, но Фома держал мёртвой хваткой. Одной рукой он схватился за верхнюю челюсть, другой — за нижнюю, и, напрягши все мышцы, всю вампирскую силу, что ещё оставалась в нём, рванул.

Раздался хруст. Челюсть крокодила вывернулась под неестественным углом. Тварь дёрнулась в последний раз и затихла, осев в воду бурой, чешуйчатой горой.

Фома сполз с неё, тяжело дыша. Тощий сидел в грязи, зажимая рукой рассечённое плечо. Широкоплечий, окровавленный, но живой, смотрел на Фому расширенными глазами.

— Ловко, — произнёс он хрипло. — Ты кто такой?

— Торговец, — ответил Фома. — Из Пустошей.

— А я Атила, — вампир с трудом поднялся, придерживая раненое плечо. — Был когда-то кузнецом. В Древнем Лагере. Пока меня не обратили.

— Заткнитесь! — рявкнул Виго с дорожки. — Работайте!

И они работали. Работали молча, но теперь между ними протянулась невидимая нить — та, что связывает тех, кто вместе смотрел в глаза смерти.

Часы текли, как болотная вода, — медленно, тягуче, однообразно. Фома ломал тростник, вязал снопы, складывал их на дорожку. Руки саднили. Кровь из порезов смешивалась с болотной грязью. Он чувствовал, как слабеет — не телом даже, а той глубинной, вампирской силой, что требовала крови, требовала подпитки. Амулет не только блокировал магию — он, кажется, ещё и вытягивал энергию, медленно, по капле, как пиявка.

Но хуже всего была безучастность стражи. Вот они, в десяти шагах, вооружённые, сытые, сильные. Вот они стоят и смотрят, как рабы надрываются, как истекают кровью, как сражаются с тварями Болот. И в их глазах — ничего. Даже не презрение. Так, пустота. Рабы для них — не люди и не вампиры. Инвентарь. Расходник.

Через несколько часов, когда снопы были сложены, а пальцы уже не разгибались, Виго дал команду возвращаться. Второй раз за день, и потом снова и снова. День за днём, неделя за неделей.

К концу первой недели их было уже трое.

Того, третьего, с язвами на руках, засосало болото. Не крокодил, не змея — само болото. Он просто ступил не туда, и топь разверзлась под ним, как голодный рот. Он ушёл вниз без крика, без всплеска — только булькнуло что-то в глубине, и вода сомкнулась над головой. Стража даже не обернулась.

В тот вечер им принесли по крысе. Тощей, мокрой, дохлой. Фома смотрел на неё, и вампирская его природа, подавленная амулетом, всё же требовала, требовала, скулила внутри, как побитый пёс. Крови было мало. Ничтожно мало. Но достаточно, чтобы поддерживать жизненные силы, — Виго знал своё дело. Он не перекармливал рабов. Чтобы не набрались сил. Чтобы не смогли устроить бунт.