Аркадий Лаптев – Дом Белой Луны (страница 10)

Они миновали анфиладу залов — пустых, холодных, заставленных каменными скамьями. Прошли мимо гобеленов, изображающих смерть. Свернули к лестнице.

Лестница уходила вверх. Бесконечно вверх. Это была не та лестница, по которой они спускались в склеп, — та была широкой и пологой, вырубленной в скале. Эта же была узкой, винтовой, зажатой между двумя стенами, и её ступени, стёртые тысячами ног, напоминали клавиши древнего, замолкшего органа. Факелы на стенах горели зеленоватым пламенем, и их свет, дрожащий и неверный, выхватывал из темноты то барельеф с оскаленной пастью, то пучок паутины, то скрюченную тень, которая исчезала, стоило приблизиться.

Они шли долго. Очень долго. Фома считал ступени — сначала из любопытства, потом по привычке, потом просто, чтобы занять мысли. Сто. Двести. Триста. Лестница всё не кончалась. Она вилась и вилась, как змея, забравшаяся в башню, и с каждым витком воздух становился холоднее, а тишина — глубже. Казалось, они поднимаются не просто в верхние ярусы замка, а в какое-то иное измерение, где время текло иначе и пространство искривлялось.

Наконец лестница кончилась. Они вышли в небольшой тамбур, украшенный двумя статуями — гигантскими чёрными летучими мышами с распростёртыми крыльями, высеченными из обсидиана. Глаза статуй горели багровыми рубинами, и их взгляд, казалось, следил за каждым движением. Ален даже не взглянул на них — он прошёл мимо, как проходит мимо привычной мебели. Фома, напротив, задержался на мгновение. Ему почудилось, что рубиновые глаза дрогнули.

Двери, к которым они подошли, были огромны — в три человеческих роста, — и сделаны они были не из дерева, не из камня, а из чего-то, что Фома не смог определить. Материал отливал тусклым металлическим блеском, но был полупрозрачным, как мутное стекло. По его поверхности пробегали тёмные волны, словно внутри жила какая-то жидкость. На створках были вырезаны две луны — белая и чёрная, — и меч, рассекающий их пополам. Ален коснулся двери ладонью, и она бесшумно отворилась.

Они вошли в зал.

Огромный зал. Колоссальный. Такой, что его дальние стены терялись в полумраке, а потолок уходил вверх настолько высоко, что факелы, горевшие на нём, казались далёкими звёздами. Зал был круглым — идеально круглым, словно его спроектировал не архитектор, а математик, одержимый совершенством формы, — и его стены, сложенные из чёрного, отполированного до зеркального блеска камня, отражали свет факелов, множа его и дробя.

В центре зала стоял стол. Такой же огромный, как и сам зал, — длинный, массивный, вытесанный из цельного куска чёрного дуба. Его поверхность, отполированная временем и тысячами прикосновений, блестела в свете факелов, и на ней, расставленные через равные промежутки, стояли кубки из тёмного, почти чёрного хрусталя. В кубках темнела густая, маслянистая жидкость.

За столом сидели вампиры.

Их было много — около трёх десятков, — и каждый был страшен по-своему. Фома, обведя их взглядом, мгновенно понял иерархию этого места. Она читалась во всём: в одежде, в позах, в выражении лиц.

Ближе к дальнему концу стола, по обеим сторонам, сидели высшие вампиры. Те, кого Фома уже видел раньше — в Древнем Лагере, в свите Барона. Они были облачены в доспехи — тяжёлые, пластинчатые, из чёрного железа и крокодильей кожи, — и их длинные, заострённые уши торчали в стороны, ловя каждый звук. Их лица, вытянутые, хищные, с выступающими клыками, были напряжены, а багровые глаза следили за Фомой с холодным, оценивающим интересом. Они держались прямо, но в их осанке не было величия — только дисциплина, вымуштрованная веками службы. Это были воины. Стражи. Псы Древних.

Ближе к центру стола, занимая самые удобные и почётные места, сидели Древние.

Древние... Это были не просто вампиры. Это были существа, в которых человеческого осталось так мало, что их можно было принять за порождения иного мира. Их кожа, бледная до прозрачности, обтягивала черепа так туго, что под ней проступали кости. Глаза горели глубоким, багровым огнём — не просто красным, а именно багровым, с алыми прожилками, — и в их глубине угадывались века, прожитые во тьме. Их уши, длинные и тонкие, были не просто заострены — они были украшены костяными кольцами, продетыми в мочки и хрящи, и каждое такое кольцо, по слухам, означало убитого врага. Их волосы, белые как снег, струились по плечам, иные были заплетены в тонкие косицы, иные — свободно ниспадали, касаясь спинок высоких, похожих на троны кресел.

Одежды Древних были под стать им самим — древние, роскошные и пугающие. Мантии из чёрного бархата, расшитые рунами, светящимися тусклым багровым светом. Плащи из кожи болотных крокодилов, скреплённые застёжками из кости людоедов. Наплечники, выкованные в форме черепов — не человеческих, а каких-то иных, вытянутых, с рогами, — и эти черепа, казалось, шептали что-то на мёртвом языке. У каждого Древнего на шее висел амулет, но не простой, не проклятый — символ Белой Луны, исполненный из чёрного железа и украшенный рубином, горящим как капля крови. И у каждого за спиной, на спинке кресла, висел меч — длинный, узкий, с клинком, покрытым вязью рун, и рукоятью, обмотанной кожей.

Они не шевелились. Они сидели неподвижно, как статуи, и только глаза их двигались — медленно, неотрывно следя за Фомой. И в этих глазах читалось не любопытство. Не удивление. Читалась древняя, бездонная, всепоглощающая жажда. Голод, который не утолить ни крысиной кровью, ни человеческой, ни кровью серийного убийцы. Голод, который могла утолить только сила.

Но самым страшным был тот, кто сидел во главе стола.

Юверин.

Если Древние казались существами, прожившими века, то Юверин выглядел так, словно он был старше самого времени. Это был не просто старый вампир — это была развалина. Его лицо было так изборождено морщинами, что напоминало карту древнего, давно исчезнувшего мира — каждая складка, каждая трещина была руслом высохшей реки, по которой когда-то текла кровь. Кожа, истончившаяся до состояния пергамента, обтягивала выступающие скулы, глубокие глазницы, острый, как клюв хищной птицы, нос. Губы его были тонкими, бескровными, и за ними угадывались клыки — длинные, пожелтевшие от времени, но всё ещё острые. Глаза... глаза Юверина были не багровыми. Они были алыми. Чистого, яркого, пульсирующего алого цвета, словно две капли свежей крови, и в их глубине не было ничего — ни злобы, ни гнева, ни даже голода. Только бездна.

Он сидел на троне, высеченном из цельного куска чёрного мрамора, и его иссохшие, похожие на когти руки покоились на подлокотниках. На его голове была корона — простая, грубая, выкованная из чёрного железа, — и в центре её горел огромный рубин, тот самый, что Фома видел на гербе Дома Белой Луны. Белая Луна, пронзённая тремя мечами. Корона сидела на его голове криво, но в этой кривизне было больше величия, чем во всех коронах, которые когда-либо носили смертные короли.

За спиной Юверина, возвышаясь над троном, стоял гроб.

Это был не просто гроб — это был монумент. Огромный, массивный, вытесанный из цельного чёрного мрамора с золотыми прожилками, которые в свете факелов казались молниями, застывшими в камне. Его крышка была украшена барельефом, изображавшим всё ту же Белую Луну, но здесь она была не пронзена мечами — она парила над полем боя, и под ней армии вампиров, высеченные с мельчайшими деталями, шли в вечную атаку. По углам гроба стояли четыре изваяния — четыре летучие мыши с распростёртыми крыльями, вырезанные из обсидиана, с глазами из алых рубинов. Казалось, они охраняют покой того, кто лежит внутри. Или того, кто восседает перед ним.

Когда Ален и Фома вошли в зал, всё изменилось.

Тишина, и без того глубокая, стала абсолютной. Лязгнув, закрылась дверь за спиной. Факелы на стенах дрогнули, словно от сквозняка. И все вампиры — все до единого, от высших стражей до древних аристократов — повернули головы.

Их ноздри затрепетали.

Фома шёл вслед за Аленом, и его шаги — босые, бесшумные — отдавались в тишине лишь благодаря эху, многократно усиленному стенами. Он чувствовал, как взгляды впиваются в него, как щупальца невидимых голодных тварей. Вампиры принюхивались — долго, глубоко, с присвистом, — и их лица искажались гримасой недоумения. Они не чувствовали его. Они чуяли пустоту. И эта пустота пугала их больше, чем любой запах. Они переглядывались, шептались, и их шёпот, похожий на шорох крыльев, разносился по залу.

Ален остановился в нескольких шагах от стола. Фома остановился рядом. И в этот момент голос — древний, надтреснутый, но полный скрытой, нечеловеческой силы, — разорвал тишину, как нож разрывает гнилую ткань.

— Кто ты?

Это спросил Юверин. Он не повернул головы — только его алые глаза медленно, очень медленно переместились и уставились на Фому. И под этим взглядом, казалось, сам воздух заледенел.

Фома открыл рот, собираясь начать свою старую легенду — про Пустоши, про караван, про людоедов, — но Юверин поднял руку. Всего лишь поднял руку — тонкую, иссохшую, похожую на ветку мёртвого дерева, — и Фома осёкся.

— Хватит, — произнёс Владыка. — Я слышал достаточно лжи. Ален рассказал мне всё. — Он помолчал, и его алые глаза сузились. — Ты не торговец. Ты не из Пустошей. Ты — никто. Пустота в форме человека. И я хочу знать, что ты такое.