Аркадий Лаптев – Дом Белой Луны (страница 11)

Он повернул голову — едва заметно, на какой-то неуловимый градус — и посмотрел на одного из Древних.

— Ресо.

Древний, к которому обратился Юверин, поднялся. Он был высок и тощ, как скелет, обтянутый кожей, и его мантия, расшитая рунами, волочилась за ним, как саван. Его лицо, более живое, чем у Юверина, но всё же тронутое печатью веков, выражало холодное, бесстрастное внимание. Он подошёл к Фоме — его шаги были бесшумны, как у призрака, — и остановился в шаге от него.

— Сними с него амулет, — приказал Юверин.

Ресо протянул руку. Его пальцы, длинные и узловатые, с когтями, покрытыми чёрным лаком, коснулись амулета. Он не стал дёргать, не стал ломать — он просто что-то прошептал, едва слышно, на древнем, шипящем языке, и амулет, тот самый амулет, что выдержал удар камня, что убил Атилу, что насмехался над Фомой неделями, — упал. Просто упал, как сухой лист, и со звоном ударился о каменный пол.

И мир взорвался.

Фома почувствовал, как сила — та самая сила, что была заперта в нём, — рванулась наружу, заполняя каждую клетку его мёртвого тела. Это было похоже на пробуждение после долгого, мучительного сна. Мана, бесконечная, неиссякаемая, хлынула в его жилы, и интерфейс перед его внутренним взором вспыхнул — больше не красным, тревожным, а ярким, сияющим, ликующим:

[Амулет Проклятия снят!]

[Мана: восстановлена.]

[Заклинания кругов 1–6: активны.]

[Вампирские способности: активны.]

[Истинная невидимость: активна.]

[Вампирское обольщение: активно.]

[Меч Ночи: активен.]

[Призыв вампира: активен.]

[Удар Ночи: активен.]

[Полёт: активен.]

Он снова был собой. Не рабом. Не узником. Не торговцем из Пустошей. Он был Фомой, Бароном Древнего Лагеря, высшим вампиром, повелителем шести кругов магии, обладателем Великой Сферы. И он был готов.

Юверин снова принюхался. На этот раз — по-настоящему. Его ноздри, тонкие и острые, затрепетали, втягивая воздух. Он водил носом из стороны в сторону, словно гончая, взявшая след. Но его лицо, вместо того чтобы проясниться, исказилось гримасой раздражения. Он не чувствовал ничего. Великая Сфера, даровавшая Фоме способность скрывать свою сущность, работала безупречно. Даже перед самим Владыкой Ночи.

Тогда Юверин сделал то, чего Фома не ожидал.

Он выпрямился на своём троне. Его спина, сгорбленная, иссохшая, на мгновение распрямилась, и он стал выше, страшнее. Его алые глаза вспыхнули с новой силой, и из его горла вырвался звук — низкий, вибрирующий, древний, как само время. Он произнёс заклинание. Не на том языке, на котором говорили в Котле. Не на том, которому учил Милон. Это был язык, на котором говорили вампиры, когда мир был молод. Язык силы. Язык крови. Язык приказа.

— Я, Юверин, повелитель Дома Белой Луны, Владыка Ночи, приказываю тебе: покажи свою сущность!

И Фома не смог сопротивляться.

Приказ прозвучал не как просьба — как удар. Он проник в самую глубину его существа, туда, где таилась вампирская природа, и рванул её наружу. Фома почувствовал, как его тело начинает меняться. Кости захрустели, перестраиваясь. Мышцы вздулись, разрывая ткань балахона. Позвоночник выгнулся дугой. Кожа на спине лопнула, и из разрывов, как два чёрных паруса, вырвались огромные перепончатые крылья. Они росли, ширились, разворачивались, и их тень накрыла весь зал — от стены до стены, от пола до потолка. Огромная чёрная летучая мышь, трёхметровая, с кроваво-красными глазами, горящими в полумраке, предстала перед собранием вампиров во всей своей ужасающей, первобытной мощи.

Зал ахнул.

Это был не просто вздох — это был коллективный, синхронный выдох, полный изумления, страха и... восхищения. Высшие вампиры, те, что сидели ближе к выходу, отпрянули, хватаясь за мечи. Но Древние — Древние остались неподвижны. Они смотрели на Фому, и в их багровых глазах читалось узнавание. Они видели перед собой не низшего вампира. Не высшего. Они видели равного. Высшего вампира такой силы, какой не обладал никто в этом зале, кроме самого Юверина.

Фома в порыве ярости, всё ещё не контролируя превращение, рванулся вперёд. Его крылья, огромные, перепончатые, хлопнули, подняв ветер, от которого пламя факелов заколебалось. Он хотел напасть на Юверина — прямо сейчас, не откладывая, вонзить клыки в его иссохшую шею и покончить с этим. Но какая-то часть его — та самая, что когда-то была Фомой-ремесленником, а потом стала Фомой-стратегом, — остановила его. Вампиров было слишком много. Древние, высшие, стража — их было три десятка, и каждый из них был вооружён, каждый был опытен, каждый был предан Юверину. Даже с его силой, даже с магией шестого круга — он не выстоял бы против всех. Это было бы самоубийством. А он не имел права умирать. Пока не имел.

Юверин не шелохнулся. Его лицо, изборождённое морщинами, осталось бесстрастным. Только алые глаза блеснули — не гневом, не страхом, а чем-то похожим на удовлетворение.

— Итак, — произнёс он, и его голос, надтреснутый и древний, разнёсся по залу. — Высший вампир. Равный мне по силе. И зачем ты здесь?

Фома сделал глубокий вдох — уже не для того, чтобы успокоиться, а чтобы подавить остатки ярости, — и выпрямился. Его ответ должен был быть идеальным.

— Я здесь, Владыка, чтобы служить тебе.

Тишина. Даже факелы, казалось, перестали трещать.

— Кто обратил тебя? — спросил Юверин, и в его голосе впервые прозвучало нечто, чего Фома не ожидал: напряжение. Ожидание.

— Твой брат, — ответил Фома, и каждое слово упало в тишину, как камень в воду. — Гадар.

Зал замер.

Наступившая тишина была такой глубокой, такой плотной, что, казалось, её можно было резать ножом. Вампиры перестали шептаться. Высшие застыли, как изваяния. Древние переглянулись — впервые за всё время. И в их взглядах читалось нечто, чего Фома не видел раньше: страх. Или, может быть, память. Память о чём-то древнем, тёмном, что они надеялись забыть навсегда.

Юверин молчал. Его лицо, и без того неподвижное, превратилось в маску. Но его глаза — его алые глаза — горели. Горели огнём, в котором смешались ненависть, боль и что-то ещё. Что-то, чего Фома не мог понять.

— Значит, — произнёс он наконец, и его голос был тих, почти шёпот, — этот предатель выжил.

— Выжил, Владыка, — подтвердил Фома.

Юверин помолчал, переваривая услышанное. Потом его тонкие губы искривились в подобии усмешки — горькой, ядовитой.

— И почему же ты решил предать его?

Вопрос прозвучал как пощёчина. Фома почувствовал, как внутри снова закипает ярость, но подавил её. Он посмотрел Юверину прямо в глаза — в эти алые бездонные провалы — и ответил. Его голос был ровным, но в нём звенела сталь.

— А с чего ты взял, что я собрался его предать?

По залу пронёсся шелест — вампиры зашептались, задвигались. Кто-то из высших положил руку на меч. Ален, стоявший рядом с Фомой, побледнел ещё больше и попятился. Но Юверин не шелохнулся. Только его глаза сузились, и в их алой глубине зажёгся холодный, расчётливый огонь.

— Это слишком самоуверенно, — произнёс он. — Ты не боишься, что я убью тебя прямо здесь и сейчас?

И тогда Фома сделал то, чего никто не ожидал.

Он включил своё вампирское обаяние. Не то, которому научился от Гадара, — нет. Он включил ту особую, усиленную Великой Сферой способность, которую получил в наследство от Ксенагора и самого Котла. Его голос, когда он заговорил, изменился. Он стал глубже, мягче, обволакивающе. Он проникал в разум, минуя защиту, и касался самых глубоких, самых древних струн вампирской души.

— А почему ты думаешь, — произнёс он, и каждое слово падало, как капля крови в чашу, — что ты меня убьёшь, а не я тебя?

Древние замерли. Высшие вампиры затаили дыхание. Даже Ресо, всё ещё стоявший рядом, отступил на шаг.

— И вообще, — продолжал Фома, и его голос стал ещё мягче, ещё глубже, — можно никого не убивать. Я пришёл не за твоей смертью, Владыка. Я пришёл за правдой. Я хочу знать, почему ты пытался убить своего старшего брата.

Он выдержал паузу. Зал, затаив дыхание, ждал.

— Расскажи мне, Юверин. Расскажи, что произошло. И тогда я решу, кому служить.

Юверин долго смотрел на него — долго и пристально. Потом его плечи, обтянутые мантией, чуть опустились. Алый огонь в его глазах потускнел, стал мягче. Вампирское обаяние Фомы работало. Оно не подчиняло — оно успокаивало, гасило гнев, пробуждало желание говорить.

— Ты хочешь знать правду? — переспросил Юверин, и в его голосе прозвучала усталость. — Хорошо. Слушай.

Он откинулся на спинку трона, и его лицо на мгновение стало не лицом Владыки Ночи, а лицом старого, очень старого человека, который прожил слишком долго и помнил слишком много.

— Мы были братьями, — начал он. — Гадар и я. Мы вместе создали Дом Белой Луны. Вместе правили Болотами. Вместе держали в страхе всех — и людей, и вампиров, и тварей, что живут в топях. Мы были равны. Он был сильнее, я был мудрее. Он вёл в бой, я правил. И так было триста лет.

Он замолчал, и его взгляд устремился куда-то вдаль, сквозь стены замка, сквозь Болота, сквозь саму Пелену.

— А потом появились людоеды. Они вышли из топей — огромные, страшные, с кожей, похожей на камень. Наши клыки не брали их шкуру. Наши мечи оставляли лишь царапины. Они стали нападать на караваны, на патрули, на охотников. И Гадар предложил союз. Он сказал: «Давай договоримся с ними. Дадим им кров, дадим им мясо, дадим им землю — и они станут нашими псами». Но я отказался. Я сказал: «Мы — вампиры. Мы — высшая раса. Мы не заключаем союзов с животными». Тогда Гадар решил действовать за моей спиной.