Аркадий Лаптев – Дом Белой Луны (страница 13)

Летели недолго. Лагерь людоедов показался впереди — скопление грубых, приземистых хижин, сложенных из гнилых брёвен и обмазанных глиной. Хижины стояли на островке посреди топи, окружённые частоколом из заострённых кольев. В центре лагеря горел большой костёр, и дым от него поднимался к серому небу, смешиваясь с туманом. Вокруг костра, между хижинами, двигались фигуры — огромные, неуклюжие, с кожей, похожей на дублёную мозоль.

Людоеды.

Их было около шестидесяти — мужчины, женщины, детёныши. Они занимались своими повседневными делами, не подозревая о надвигающейся угрозе. Несколько самок свежевали крокодила, подвешенного за задние лапы к перекладине. Их массивные руки, похожие на кувалды, ловко орудовали каменными ножами, и куски чешуйчатой плоти падали на глиняные блюда. Детёныши людоедов — ростом с человека, но ещё сохранившие некоторую неуклюжесть, — возились в грязи, играя костями. Самцы что-то строили: возводили ещё одну хижину, таская огромные брёвна на плечах, и их кожа, покрытая наростами, блестела от пота. Кто-то пропалывал грядки с болотными грибами. Кто-то точил колья для частокола. Лагерь жил своей жизнью — грубой, примитивной, но мирной.

И вдруг с неба ударила смерть.

Фома спикировал первым. Он сложил крылья и рухнул вниз, как чёрная молния, и его когти вонзились в спину самого крупного людоеда — того, что тащил бревно. Раздался хруст, и людоед рухнул лицом в грязь, даже не успев вскрикнуть. Фома взмыл вверх, унося в когтях кусок мяса, и тут же снова спикировал — на этот раз на самку, свежевавшую крокодила. Его крылья ударили её по голове, и она отлетела в сторону, врезавшись в частокол. Колья треснули.

А следом за Фомой в лагерь ворвалась вся стая.

Сорок вампиров обрушились на людоедов с неба, как ураган из клыков и когтей. Они не издавали боевых кличей — вампиры вообще редко кричат в бою. Они дрались молча, и от этого их атака была ещё ужаснее. Визжали только людоеды.

Серый вампир с рваным ухом спикировал на самца, стоявшего у костра, и вцепился ему в плечо. Его клыки, не способные пробить шкуру, вонзились в глазницу — единственное уязвимое место. Людоед заревел, замотал головой, но вампир уже рвал его лицо, выдирая куски плоти. Кровь — тёмная, почти чёрная — хлестала во все стороны.

Коричневая летучая мышь с багровыми прожилками на крыльях села людоеду на плечи — огромному самцу, который размахивал каменным топором, пытаясь отбиться. Вампир обхватил его голову передними лапами, упёрся задними в спину и рванул. Раздался влажный, хрустящий звук, и голова людоеда отделилась от тела, оставшись в когтях вампира. Тело, фонтанируя кровью, сделало ещё два шага по инерции и рухнуло.

Два вампира набросились на самку, которая пыталась бежать к воде. Один вцепился ей в ногу, другой — в руку. Они тянули в разные стороны, и плоть людоеда, не выдержав, разорвалась пополам. Внутренности вывалились на землю с влажным, чавкающим звуком.

Третий вампир, самый мелкий и юркий, носился между хижинами, убивая детёнышей. Он не церемонился — просто перекусывал им горло своими длинными, острыми клыками, и маленькие людоеды падали замертво, захлёбываясь кровью.

Кровь была повсюду. Она заливала грядки с грибами, смешиваясь с грязью. Она текла в костёр, и пламя шипело, выбрасывая в небо клубы чёрного, жирного дыма. Она стекала в болотную воду, и та становилась бурой, маслянистой. Воздух был пропитан запахом смерти — медным запахом крови, запахом разорванной плоти, запахом страха.

Некоторые людоеды пытались сопротивляться. Один самец схватил каменный топор и размозжил голову вампиру, который не успел увернуться. Но тут же на него набросились трое других, повалили на землю и начали рвать на части. Другой людоед, огромный, с особенно толстой шкурой, размахивал дубиной, не подпуская вампиров. Но Фома, заметив это, спикировал сверху и ударом когтей перерубил ему позвоночник. Людоед рухнул как подкошенный.

Через час всё было кончено.

Лагерь людоедов превратился в кровавый бассейн. Хижины горели, подожжённые опрокинутым костром. Земля была усеяна трупами — изуродованными, расчленёнными, растерзанными. Кровь стояла лужами, и в этих лужах отражалось зеленоватое небо. Уцелела только одна хижина — та, что стояла в центре лагеря, — и возле неё, окружённый со всех сторон вампирами, стоял один-единственный выживший.

Вождь Гурун.

Это был огромный людоед — даже по меркам своего племени. Ростом он был почти три метра, и его кожа, покрытая буграми и наростами, напоминала панцирь. Его лицо, изуродованное старыми шрамами, было перекошено от ярости и ужаса. Одежды на нём не было, если не считать набедренной повязки из крокодильей кожи. Его руки, похожие на стволы деревьев, были скручены за спиной несколькими вампирами, но он всё ещё пытался вырваться. Шестеро высших вампиров держали его, навалившись всем весом, и их когти впивались в его шкуру, оставляя рваные, кровоточащие борозды.

Ален, принявший человеческий облик, стоял перед ним. Его плащ, заляпанный кровью, волочился по земле. Лицо его было бесстрастно, но в багровых глазах горел холодный, методичный огонь.

— Где свиток? — спросил он.

Гурун уставился на него. Его маленькие, глубоко посаженные глаза, налитые кровью, моргнули. Он явно не понимал, о чём речь.

— Какой свиток? — прорычал он, и его голос, низкий и грубый, напоминал скрежет камней.

Ален не ответил. Вместо этого он размахнулся и ударил Гуруна кулаком в лицо. Удар был сильным — вампирским, — но кулак Алена лишь скользнул по толстой, мозолистой шкуре, не причинив особого вреда. Гурун даже не покачнулся. Он только скосил глаза на Алена и осклабился — жёлтые, кривые зубы блеснули в свете горящих хижин.

— Ну, ты сам этого хотел, — произнёс Ален тем же бесстрастным тоном.

И начал избивать вождя.

Он бил его методично, размеренно, как кузнец бьёт молотом по наковальне. Удар — пауза — вопрос. Удар в живот. Гурун хрюкнул.

— Где свиток?

— Какой свиток? — взревел Гурун. — Ты что, дурачок?

Удар по рёбрам. Кулак Алена наткнулся на костяной нарост и отскочил. Ален встряхнул рукой и ударил снова — на этот раз по лицу. Гурун зарычал.

— Где свиток?!

— Какой в бездну свиток?! — заорал Гурун во всё горло, и его голос эхом разнёсся над Болотами. — Ты что от меня хочешь, летучая ты крыса?!

Фома, стоявший невдалеке, прислонившись спиной к уцелевшей хижине, начал тихо посмеиваться. Ситуация и впрямь выглядела до абсурда комично. Ален, аристократ, правая рука Юверина, методично избивал огромного людоеда, требуя свиток, которого никогда не существовало. А людоед, искренне не понимавший, чего от него хотят, орал на всё болото, обзывая своего мучителя дурачком.

— Тебе, видимо, нравится боль, — произнёс Ален и принялся лупцевать Гуруна с удвоенной силой.

Он бил его по лицу, по рёбрам, по животу. Его кулаки мелькали в воздухе, но людоедская шкура выдерживала почти всё. Только когда Ален попал в глаз, Гурун взвыл и дёрнулся так, что вампиры, державшие его, едва не разжали хватку.

— Свиток! — рявкнул Ален.

— Да нет у меня никакого свитка! — взревел Гурун. — Ты что, больной?! Тебя что, в детстве головой уронили?!

Ален ударил его коленом в пах. Гурун захрипел, но устоял.

— Свиток. Где. Он.

— Да ты посмотри на меня! — заорал Гурун, и в его голосе звенело отчаяние пополам с яростью. — У меня даже карманов нет! Куда я его спрячу, по-твоему?! В ухо засунул?!

Фома уже не сдерживался — он откровенно хохотал. Его смех, низкий и раскатистый, разносился над лагерем, и некоторые вампиры, всё ещё державшие Гуруна, начали ухмыляться. Ален же, казалось, ничего не замечал. Он был сосредоточен, как хирург, и продолжал свою методичную пытку.

Удар — по печени. Гурун икнул.

Удар — по почкам. Гурун взвыл.

Удар — по шее. Гурун закашлялся.

— Свиток!!!

— Да чтоб тебя! — взревел Гурун. — Уберите от меня этого психопата! Или убейте меня! Просто убейте! Я больше не могу!

Его лицо, всё в крови — своей и вампирской, — было перекошено. Глаза, бешеные и испуганные одновременно, бегали от одного вампира к другому. Он уже не пытался вырваться — он просто хотел, чтобы это закончилось.

Фома понял, что пора вмешаться. Он оттолкнулся от стены хижины и подошёл к Алену. Положил руку ему на плечо.

— Подожди, — сказал он. — Иди передохни.

Ален, тяжело дыша, опустил кулаки. Он посмотрел на Фому, потом на Гуруна, потом снова на Фому. Его лицо, обычно бесстрастное, выражало теперь смесь раздражения и усталости. Он явно не привык, что его пытки не приносят результата.

— Он явно что-то знает, — пробормотал Ален. — Просто не хочет говорить.

— Иди, — повторил Фома. — Я сам.

Ален помедлил, потом кивнул и отошёл. Вампиры, державшие Гуруна, напряглись, ожидая, что Фома будет пытать его ещё более жестоко. Но Фома не стал.

Он подошёл к вождю — огромному, окровавленному, избитому, — и наклонился к самому его уху. Гурун дёрнулся, ожидая нового удара.

— Если ты мне сейчас скажешь правду, — произнёс Фома тихо, почти ласково, — я тебя отпущу.

Вождь замер. Его налитые кровью глаза уставились на Фому с недоверием.

— Ещё один психопат-кровосос, — пробормотал он. — Ты что, тоже дурачок?

— Нет, — ответил Фома. — Я тот, кто может тебя отпустить. Скажи мне: с кем у тебя был договор? С Юверином или с Гадаром?