Аркадий Борисов – В ловушке Луны (страница 2)

Аткинс молчала три секунды. В этой паузе Уильямс представил себе её кухню в Джорджтауне — он бывал там однажды на закрытом ужине после операции «Артемис I», — и эта кухня была безупречно чистая, как любое помещение, в котором живут одиноко и ночуют редко.

— Жду команду на экстренный созыв Совета, — сказал Уильямс.

— Получишь в течение часа. Майкл, до пресс-конференции — никаких утечек. Если у тебя в зале кто-то любит светиться в твиттере, забери у него телефон. Не заберёшь — приеду и сделаю сама.

— У меня в зале таких нет.

— Есть. Они всегда есть. Просто ты их не знаешь.

Аткинс отключилась. Уильямс убрал телефон обратно во внутренний карман. На центральном экране зелёные линии — Марш и Уэбб — продолжали свой медленный путь вниз. Лопез наконец потянулся к стоявшим перед ним стаканам, не глядя взял дальний, сделал большой глоток и поставил обратно. Стакан он не вернул на место, а отодвинул на два сантиметра. Уильямс отметил это движение машинально, понимая, что через двадцать минут Лопез снова потянется и схватит первый, выпьет его, не разбирая, что пьёт уже остывшее.

В дальнем углу зала женщина с гарнитурой сказала кому-то в эфир: «У них в кабине пока двадцать один градус. Это пока». Голос у неё был спокойный — таким голосом воспитатели в детском саду сообщают родителям, что у ребёнка температура.

* * *

На нашей гало-орбите нет привычных рассветов и закатов. Траектория «Ориона» — не аккуратный круг из старых фильмов, а гигантская вытянутая гравитационная петля. Почти шесть суток мы лениво, как сонная муха, висим в апоцентре — в семидесяти тысячах километров над Южным полюсом Луны, глядя на него сверху вниз. А потом гравитация срывает нас с цепи, и мы камнем летим к Северному полюсу, проносясь над ним на сумасшедшей скорости.

Мы висели в верхней точке. Из иллюминатора Луна не казалась шаром — она выглядела гигантской, изрытой оспой каменной стеной, занимающей полнеба. Резкая линия терминатора делила её пополам: слева — ослепительно белый реголит, справа — провал чернильной тьмы. И где-то там, на дне невидимого отсюда кратера Шеклтон, сидели Марш и Уэбб.

Я парил в аппаратном отсеке с планшетом в руках. У меня свой пунктик — я не выношу разнобоя в гудении. В невесомости нет конвекции воздуха, и ты постоянно окружён ровным фоном из десятков вентиляторов, насосов и скрубберов. Если частоты не синхронизированы, у меня начинает дёргаться левый глаз. Поэтому каждое утро я тратил двадцать минут на то, чтобы вручную выровнять обороты кулеров правого и левого борта в точный унисон. Накагава всё первое утро на орбите посматривал на меня с подозрением, потом понял, что это не невроз, а ритуал, и больше не лез.

Я как раз добился ровного гудения кулеров, когда в наушниках щёлкнул статический разряд. Сигнал с Земли.

Хироси Накагава висел у пульта стыковочного узла. У него тоже был пунктик — он не доверял микропыли. Был уверен, что отшелушившаяся в невесомости человеческая кожа однажды замкнёт самую важную плату на корабле. Поэтому Хироси полировал сенсорные панели влажными спиртовыми салфетками с методичностью, при виде которой я вспоминал свою бабушку, протиравшую сервиз перед воскресным обедом — точно с той же концентрацией. Только бабушка делала это к гостям, а Хироси — на случай, если плата надумает замкнуть.

— «Орион», это Уильямс.

Голос руководителя полётов пробился сквозь шипение фонового излучения. Я по этому голосу сразу понял две вещи. Первая — Уильямс не один, у него за плечом кто-то стоит и слушает. Вторая — он зачитывает с листа. Майкл никогда не зачитывал с листа, если новость не была такой, при которой ошибка в формулировке стоит карьеры.

— На связи, Майкл. — Я свернул окно настройки кулеров. — У нас по циклограмме тест замков международного стыковочного узла. Готовимся принимать гостей через четыре дня.

— Антуан. Тест отставить. Внесите изменения в полётное задание. «Орион» возвращается домой в двухместной конфигурации. Повторяю: вы уходите одни.

Хироси замер. Рука со спиртовой салфеткой остановилась в полусантиметре от экрана. В капсуле стало так тихо, что я услышал, как тикают клапаны в системе подачи питьевой воды. За бортом в полной пустоте беззвучно вращались наши двадцатиметровые солнечные панели, ловя жёсткое солнце.

— Хьюстон, это Дюпон. Я не понял приказа, — сказал я, и сам услышал, что французский акцент у меня сейчас сильнее обычного — он всегда возвращается, когда мне нужно протянуть время. — У нас окно для рандеву в апоцентре через девяносто часов. Что с посадочным?

— У них прорыв баков. — Голос Уильямса не дрогнул, но и не смягчился. — Давление падает. Через сорок два часа топливная система посадочного модуля замёрзнет. Двигатели не запустятся. Они не смогут оторваться от грунта и подняться к вам на орбиту. Конец связи.

Щелчок.

Хироси медленно обернулся ко мне. Его лицо, обычно неподвижное, сейчас казалось чужим — словно с него стёрли привычное японское самообладание и забыли вернуть. Он отпустил салфетку. В невесомости она не упала, а повисла между нами, медленно вращаясь в потоках от вентиляторов.

— Антуан. Нужно пересчитать вектор тяги. Тормозной импульс. Если опустим перицентр…

— Хироси.

— Мы можем сбросить им припасы. Контейнер с поглотителями CO₂, кислородные шашки…

— Хироси.

Он замолчал. Я подплыл к нему, перехватил леер у его плеча — не для того, чтобы остановить, а чтобы оказаться напротив, на одной высоте. В невесомости разговоры на разной высоте ничего не стоят, я это понял в первую неделю.

— Подумай, что ты только что сказал. Ну сбросим контейнер с орбиты — куда он попадёт? Мы сейчас в семидесяти тысячах километров над их головами. Если я начну гасить орбиту до подходящей высоты, у меня уйдёт топливо. Сколько уйдёт — посчитай. Только медленно, не в шоке.

Хироси смотрел на меня секунды три. За эти три секунды его лицо вернулось — то самое, привычное, японское, на котором ничего не написано, но за которым видно работу. Он подплыл к навигационному планшету, открыл сводку дельта-V.

— Запас до отрыва от лунной гравитации и разгона на Землю — почти впритык, — сказал Хироси ровно, как читал бы прогноз погоды. — Если опустим перицентр в зону сброса груза — потратим больше, чем у нас есть. Останемся здесь сами.

— Вот.

Хироси закрыл планшет. Прицепил его к липучке на переборке. Потом подобрал в воздухе свою спиртовую салфетку — она успела отлететь к вентиляции — и снова принялся протирать панель пульта стыковочного узла, к которому больше никто никогда не пристыкуется.

Я смотрел на него и думал, что у каждого свой способ переживать невозможное. У Хироси — салфетка. У меня — кулеры. У Марш с Уэббом, подозреваю, тоже что-нибудь есть, чего мы отсюда не увидим. Я вернулся к своему планшету и проверил частоту на левом борту. Она сбилась за время разговора с Уильямсом — то ли от вибрации, то ли мне показалось. Я подкрутил.

В иллюминаторе Луна продолжала медленно проворачиваться под нами. Где-то на дне кратера Шеклтон сейчас сидели двое и слушали, как у них падает давление в баках. Между нами и ними не было ничего, кроме семидесяти тысяч километров вакуума и арифметики дельта-V, и арифметика говорила, что мы их домой не привезём.

Хироси протирал панель. Я слушал, как у нас выровнялось гудение, и думал, что Уильямсу сейчас, наверное, тоже хочется протереть какую-нибудь панель — но в Хьюстоне нет невесомости, и поэтому панели там не плавают, а лежат на столах, и поэтому Майкл их не протрёт.

* * *

Космический корабль на поверхности Луны — это не тихая стерильная лаборатория из научно-популярных фильмов. Это стонущая металлическая бочка. Солнце нещадно палило по правому борту нашего посадочного модуля, разогревая стальную обшивку до плюс ста двадцати градусов, а левая сторона оставалась обращённой в вечную, непроглядную тьму кратера Шеклтон при минус ста семидесяти. Металл от такого перепада расширялся и сжимался. Корпус издавал тяжёлые, глухие щелчки, похожие на выстрелы из малокалиберной винтовки в замкнутом пространстве. К этому звуку нельзя привыкнуть — каждый раз подсознание орёт тебе, что обшивка лопнула.

Через час после того, как Хьюстон прислал лаконичное «приняли, работаем», Уэбб занялся делом, которое доводило штатных психологов NASA до тика. Он достал свой личный бортовой журнал.

Хэнк не доверял твердотельным накопителям. Космическая радиация, говорил он, рано или поздно вызывает переворот бита в ячейках флеш-памяти, и каждый раз, когда какая-нибудь страна теряла спутник связи на геостационаре, Уэбб мне про этот переворот напоминал. Поэтому критические данные он дублировал вручную в блокнот из листов тайвека — синтетический полимер не рвался, не горел и не выделял бумажной пыли. На Земле тайвековые конверты служат разведчикам и геологам; Уэбб приспособил их под собственный архив сомнений.

Писал он штатной ручкой Fisher AG7. Уэбб любил эту ручку за первобытную инженерную простоту: капсюль с азотом под давлением, тиксотропные чернила, шарик из карбида вольфрама. Никакого софта, никаких аккумуляторов. Голая физика, работающая от минус тридцати четырёх до плюс ста двадцати одного. Он один раз попытался мне объяснить устройство этой ручки в курилке на полигоне в Хантсвилле и говорил минут двадцать. Я тогда подумала: за человека, способного двадцать минут говорить о ручке, можно выходить только если он действительно знает, о чём.