Аркадий Борисов – В ловушке Луны (страница 3)

Уэбб вёл записи с маниакальной структурой. Таймкоды, индексы бортовых систем, перекрёстные ссылки на предыдущие страницы. Я сидела в командирском кресле, лениво перекатывала пальцами тяжёлую монету — пятидолларовый челлендж-коин, который таскала с собой со времён службы на «Линкольне», — и смотрела, как Хэнк пишет. Это был мой ритуал заземления: пока металл скользил по костяшкам, паника отступала, уступая место холодной логике. Монета была подарком от штурмана нашей эскадрильи на третий год службы. Штурман умер много лет назад, и с тех пор я никогда её не теряла.

Автоматика на главном пульте молчала. Скорость утечки метана стабилизировалась, превратившись в пологую кривую, и смотреть на неё каждую секунду не имело смысла. Физика газов — штука упрямая, её не переспоришь, гипнотизируя монитор.

Уэбб с тихим щелчком спрятал стержень ручки и развернул блокнот ко мне. На матовой странице синел график, выведенный точными, почти чертёжными линиями. Аккуратными — насколько вообще можно писать во внутрикорабельном комбинезоне в лунной гравитации.

— Полюбуйся, командир. Это уже было.

Я перевела взгляд на страницу. Под параболой падения давления стояла чёткая пометка: «12.04.2027. Макгрегор, стенд 2А, прогон 17».

— Твой художественный дебют? — Я остановила монету, прижав её ладонью к колену.

— Мой.

Хэнк помолчал. Я заметила, что у него снова дёрнулось правое веко — был у Хэнка и этот тик, не только утренний поручень, и до сегодняшнего дня он прятал оба хорошо.

— Я торчал на техасском полигоне во время предполётной сертификации этих баков. Семнадцатый прогон на экстремальное термическое сжатие выдал точно такую же траекторию потери давления. Один в один. Композитный клапан повело по линии шва.

— Что сделала комиссия?

— Назвала это «аномалией цифровой шины данных из-за наводки в кабельной сети». Заменили копеечный контроллер, провели три стандартных теста в тёплом ангаре и закрыли тему. Я тогда написал официальный рапорт на шестнадцать страниц, доказывал, что клапан надо перепроектировать и отливать из другого сплава. Знаешь, что мне ответили?

— Знаю. «График миссии не предусматривает задержку на перепроектирование узла».

— Слово в слово.

Я посмотрела на Хэнка. У него была одна особенность, которую я заметила ещё на «Союзе» несколько лет назад: когда Уэбб говорил о бюрократической глупости, он не злился. Он становился тихим. По-настоящему злые люди в его профессии не выживают.

Хэнк ткнул металлическим концом ручки в правый нижний угол страницы. Там, под аккуратной рамкой, стояли три размашистые буквы.

Я молчала. Я знала эти инициалы. Уэбб мне их называл — один раз, на Земле, после двух пива, на крыльце дома моей матери в Сан-Антонио прошлой осенью. Я тогда сказала: «Хэнк, ты не первый, кто получил отказ. И не последний». Он ответил: «Я не последний только потому, что я ещё жив». Тогда мы оба засмеялись. Сейчас я думала, что зря смеялась.

— И что мы делаем с этим, Хэнк?

— Я хотел спросить у тебя.

Я перекатила монету ещё раз. Латунь звякнула о замок скафандра.

— В Хьюстон ничего. Они нам сейчас баки не починят, а вой в эфире нам не нужен. У нас сорок два часа до того, как топливо в магистралях станет твёрдым, и эти сорок два часа мы должны думать, как перекинуть тепло из кабины в баки. О твоём блокноте подумаем потом.

— А если «потом» не будет?

— Тогда блокнот останется здесь. Кто-нибудь его найдёт.

Хэнк посмотрел на меня. Я выдержала его взгляд. Он понял — не из жалости к нему, и не потому, что я не верила в шансы. Просто я двадцать лет летала на палубных истребителях и точно знала, что разоблачения откладывают на выживших.

— Принял, командир.

Уэбб бережно закрыл блокнот, вставил ручку в фиксатор и спрятал всё в набедренный карман комбинезона, застегнув молнию до упора. Жест был совсем не сентиментальный, как у человека, прячущего семейную фотографию. Скорее как у человека, кладущего обратно бомбу со взведённым взрывателем — до лучших времён.

За бортом Луна оставалась всё такой же мёртвой. Ей было плевать на рапорты Уэбба, на сэкономленные полгода и на сорок два часа в наших баках. Она никуда не торопилась.

Я отметила про себя, что сейчас в первый раз за миссию подумала так — «никуда не торопится». И поняла, что это плохая мысль для командира. Я её отогнала. Командиру нельзя думать про Луну, командиру надо думать про теплообмен. Я отпустила монету в карман и встала из кресла.

— Хэнк. Подъём. Идём смотреть, что можно отключить из жилого контура, чтобы перевести тепло в магистрали.

— Иду, командир.

Уэбб поднялся медленнее, чем обычно. Я заметила. На Земле — отметила бы себе и не сказала. Здесь — сказала:

— Береги ноги. Идти ещё долго.

Он посмотрел на меня с лёгким удивлением. Командир, который вдруг говорит «береги ноги», — это не совсем командир. Это уже немного другой человек. Хэнк сделал короткий кивок, такой, каким мы оба кивали друг другу на брифингах в Джонсоне, когда соглашались с очевидным.

Я пошла к панели жизнеобеспечения. Уэбб за мной. За тонкой стальной обшивкой щёлкнул очередной болт — справа, в районе третьего шпангоута. Я даже не вздрогнула. Привычка приходит быстрее, чем нас уверяют психологи.

* * *

В зале совещаний тридцатого здания ЦУПа в шесть утра пахло ничем. Кондиционеры за ночь выгнали из воздуха всё, что напоминало о людях — кофе, бумагу, спортивные сумки сменщиков, — и оставили только сухой запах нагретого пластика терминалов. Майкл Уильямс сидел перед двухканальной консолью видеосвязи. Слева от него, опершись локтями о матовый стол, молчал Билл Маллиган.

Маллигану было шестьдесят два, и он сидел в директорском кресле Джонсона достаточно долго, чтобы усвоить две вещи: на закрытых совещаниях не пьют кофе — слишком долго возиться с крышкой и слишком слышно, как глотаешь, — и не садятся первым, если в кадре старшие. Сегодня старшей была Аткинс. Маллиган стоял до самого её включения и сел секунда в секунду.

На левом мониторе появилась Дайана Аткинс из своего кабинета в Вашингтоне. Не домашний вид — серый деловой костюм, волосы убраны. У Аткинс была привычка одеваться в строгое даже на пятиутренних кризисных линиях: любая запись этой панели могла быть затребована сенатским комитетом по этике, а государственная служба не прощала расхлябанности даже в полпятого утра. На правом экране зажёгся Том Касильяс из операторского бункера Бока-Чика. За его спиной — подсвеченная прожекторами монтажная вышка и чёрное побережье залива.

— Майкл, Том, — сказала Аткинс. Голос шёл через защищённый терминал без искажений.

Связь шла по криптографически закрытому контуру. Это была не паранойя, это была экономика: экстренный перенос пуска многомиллиардной программы вызвал бы волатильность акций оборонных подрядчиков на Уолл-стрит, а до официального уведомления семей любая утечка параметров аварии в сеть приравнивалась к федеральному должностному преступлению. Аткинс это помнила лучше, чем кто-либо из присутствующих — её предшественника сняли с должности при предыдущей администрации именно за такую утечку, и сняли тихо, без объяснений в прессе, потому что объяснять в прессе было хуже, чем снимать.

— «Артемис V». Мы выводим его из резерва, — Аткинс посмотрела прямо в камеру. — Сдвигаем график. Пуск через шесть дней.

Касильяс медленно потёр виски. Достал из кармана титановую гайку М12 — он крутил её в пальцах с тех пор, как много лет назад сорвал на испытательном стенде в Макгрегоре первый прогон Raptor, а механик из бригады молча сунул ему эту гайку и сказал: «На память. Не сорвёшь больше». Касильяс не сорвал больше ни одного прогона, и гайка с тех пор лежала у него в нагрудном кармане. Он крутил её, когда нужно было держать пальцы занятыми.

— Дайана. — Касильяс говорил спокойно. Том всегда говорил спокойно, когда понимал, что собеседник ждёт от него крика. — В апрельском графике у нас несколько полных циклов криогенной стабилизации баков на орбите. За шесть дней мы проведём максимум треть. Мы отправим к Луне сто двадцать метров стали с жидким метаном, толком не зная, как поведут себя дренажные клапаны при резком термическом шоке.

— Цифры по риску?

— По сухим моделям — два процента отказа автоматики в полёте. По моему ощущению — пять. Но дело не в этом. У Марш и Уэбба воздуха на десять суток. С рационированием — двенадцать-тринадцать. Мы должны посадить корабль на четырнадцатые. С одного захода. Запаса на манёвры у нас не будет. Двигатель выключится в момент касания опор о реголит. Промахнётся радар по рельефу на полсекунды — второй попытки не будет.

— Дальше.

— Дальше Рейес и Краузе сажают эту башню на изрытое валунами плато без зависания. Никакого поиска ровной площадки, никакого радарного сканирования сверху. Один импульс торможения, один удар тарелок об грунт. Если автоматика снесёт их на двести метров в сторону от расчётной точки — на валуны, на уклон кратера, на разлом — корректировать курс уже нечем. Топливо к этому моменту равно нулю.

— Вероятность того, что они не сядут рядом? — спросила Аткинс.

— Один из двадцати.

— А если мы не поднимем корабль?

— Тогда ноль. Без спасателя Сара и Хэнк не жильцы.

Аткинс закрыла глаза. Уильямс видел через монитор, как у неё чуть дрогнуло левое веко — он замечал это движение раза четыре за десять лет совместной работы, всегда в моменты, когда она просчитывала политические последствия чужой смерти. Аткинс не была циником. Она была государственным служащим, и эти два состояния давно перестали быть в её жизни различимы.