Аркадий Борисов – В ловушке Луны (страница 4)

Маллиган рядом с Уильямсом не двигался. Билл смотрел не в монитор, а в одну точку на матовой поверхности стола, где у него лежал указательный палец правой руки. Уильямс знал этот жест — Маллиган так держал палец, когда мысленно подписывал решения, которые потом нельзя будет отозвать.

— Билл? — Аткинс открыла глаза и повернулась к директору Центра.

Маллиган положил тяжёлую ладонь на стол. Лицо у него стало таким, каким было на похоронах, когда Колумбию опять вспоминали, — спокойным и старым. Маллиган за свою жизнь повидал достаточно молчания после похоронных слов, чтобы знать, какой долгой эта тишина бывает на самом деле.

— Я «за», Дайана. Через четырнадцать суток у меня на южном полюсе будут два трупа в прямом эфире. Я этого видеть не хочу.

— Майкл?

— Go.

— Том?

— Go. Но мне нужна твоя личная цифровая подпись под аварийной директивой. По закрытому каналу правительственной связи. Если эта бочка с метаном разлетится на куски из-за того, что мы срезали углы при тестировании, я не позволю сделать из инженеров SpaceX козлов отпущения перед комиссией Конгресса. Я двадцать лет назад уже видел, как это делается.

— Получишь документ. — Аткинс не моргнула, но Уильямс заметил, что она при слове «двадцать лет назад» на секунду посмотрела в сторону — туда, где у неё стояла нераспакованная коробка с архивом начала двухтысячных. — Через сорок минут — Национальный космический совет, после — Овальный кабинет. Параллельно будим ЕКА и JAXA: их люди на «Орионе», мы обязаны уведомить. Майкл, готовь текст для прессы. Не раньше десяти тридцати.

Монитор Аткинс погас.

Касильяс ещё мгновение смотрел на Уильямса из своего техасского бункера. Том не очень любил Майкла. У них была старая история — несовпавшие решения по сертификации, после которых они полгода друг другу не звонили лично. Но сейчас они смотрели друг на друга через пятьсот километров так, как смотрят люди, которым в ближайшие шесть суток придётся вместе нести то, что иначе не унесёшь.

— Майкл.

— Да, Том.

— Я с тебя за эту баллистику сниму пять лет жизни. Не сразу.

— Снимешь.

Касильяс отключился. В зале остались Уильямс и Маллиган, и кондиционер, который продолжал нагнетать ничего.

Маллиган не сразу встал. Он сначала медленно сложил пальцы — сначала правой руки, потом левой — и только после этого поднялся.

— Майкл.

— Да, Билл.

— Поезжай к Дэвиду.

— Зачем? Я ему по защищённой звонил в полшестого. Он знает.

— Знает по телефону. Это не то. Через четыре с половиной часа Аткинс выйдет к прессе. Калеб в это утро на улицу не выйдет, в школу не пойдёт, и если Дэвид с ним не поговорит до пресс-конференции — пацан узнает с экрана. Я хочу, чтобы у Дэвида был человек напротив, когда он это сообразит.

Уильямс посмотрел на Маллигана. За тридцать лет в директорском кабинете Билл провёл слишком много утр, в которые подросткам сообщали плохое. Не своим — чужим. Это и был его способ знать про такие утра больше, чем кто-либо в этом здании.

— Понял.

— И, Майкл.

— Да.

— Ничего ему лишнего не говори. Ты знаешь правила. Аткинс выйдет в десять тридцать. До этого момента — только то, что у нас есть инструкция. Если Дэвид начнёт тянуть из тебя — упрись и не разговаривай.

— Не буду тянуть его. И сам говорить не буду.

— Хорошо.

Маллиган пошёл к двери. У выхода обернулся.

— Майкл. Когда вернёшься — зайди ко мне. У меня в шкафу есть бутылка с двадцатого года. Не для сегодня. На потом, когда всё это закончится. По одной.

Уильямс кивнул. Маллиган вышел. В зале осталась только консоль с потухшими экранами и ровный гул кондиционера. Уильямс собрал распечатки со стола, сложил папку. Молния папки заклинила на старой выщербленной собачке — папке было лет пятнадцать, он покупал её в первый день работы на этой должности. Уильямс дёрнул резче. Зубец сорвался. Папка осталась полуоткрытой. Уильямс взял её под мышку и пошёл на парковку.

* * *

Терминал закрытой связи погас, оставив на матовом экране янтарный логотип ожидания. В операторском бункере Бока-Чика наступила тишина, какая бывает в помещениях без окон, когда из них только что вышел разговор, имеющий цену. Том Касильяс разжал пальцы. Титановая гайка М12, его карманный спутник со стенда в Макгрегоре, со стальным стуком упала на стол, покатилась и замерла рядом с остывшей кружкой. Доктора запретили ему настоящий кофе из-за гипертонии — Касильяс послушался, потому что в его возрасте проще согласиться, чем спорить. Цикорий он купил один раз, на пробу, шесть месяцев назад. Цикорий был гадостью. Но перейти обратно означало признать, что докторов он слушался зря, а Том был не из тех, кто менял решения после полугода исполнения.

На краю пульта лежали папки с рентгеновскими снимками сварных швов метанового бака. Касильяс знал эти кривые линии наизусть — медитировал на них последние три недели каждую смену. Апрельский пуск «Артемис V» должен был стать вершиной его карьеры, образцово подготовленным триумфом производственного отдела. Теперь расписанный апрель летел к чертям.

Касильяс поднялся, чувствуя, как от долгого сидения затекли плечи. Накинул чёрную флисовую куртку с неброской эмблемой SpaceX на груди и толкнул тяжёлую дверь бункера.

Снаружи его встретила техасская ночь — липкая, влажная, пахнущая гнилой болотной травой с залива и разогретым гудроном. Половина четвёртого утра. С океана дул плотный ветер, несущий солёную взвесь, которая въедалась в металл и заставляла монтажников Старбейза красить каждый наружный болт в три слоя. Со стороны заправочной фермы доносился низкий, почти подземный гул азотных субкулеров. Касильяс этот звук узнавал, как старый дальнобойщик узнаёт работу своего дизеля: по интонации насосов он мог без приборов сказать, всё ли в порядке на ферме. Сегодня всё было в порядке. На ферме.

Том зашагал по раздавленной известняковой крошке к Мега-Бею. На полпути его обогнал электрокар охраны — двое в чёрных рубашках, с термосами, ехали менять смену на въездном КПП. Один из охранников коротко поднял руку в знак приветствия. Касильяс кивнул. Эти двое не знали ещё ничего — и до восьми утра не узнают; в Бока-Чика информация распространялась узкими каналами, и охрана получала сводку в восемь, вместе с инженерами третьей смены.

Сборочный цех встретил его ослепительным белым светом высотных прожекторов. Воздух пах чистым аргоном от сварочных постов, растворителем и озоном от моторов мостовых кранов, замерших под потолком на высоте тридцатиэтажного дома. Где-то наверху, на отметке двадцать пятого яруса, кто-то невидимый протирал тряпкой балку — мокрый ритмичный звук в этой акустике разносился до самого пола.

Посреди этого стального стакана стоял корабль. Сто двадцать метров полированной стали марки 304L. Внизу — семидесятиметровый ускоритель Super Heavy с тридцатью тремя двигателями Raptor, над ним — пятидесятиметровый посадочный модуль HLS. Ракета ещё не была заправлена, баки её стояли пустые, и от этого вся конструкция казалась Касильясу обманчиво хрупкой, как огромная жестяная банка, которую можно смять одним неверным движением дренажного клапана.

Том подошёл к основанию левого обтекателя посадочной ступени. Лазерным сканерам и цифровым дефектоскопам он не доверял — двадцать лет работы с железом приучили его, что машина видит цифру, а человек видит шов. Касильяс провёл пальцами по продольному стыку. Металл был холодным и гладким. Над монтажным шпангоутом белела корявая надпись чёрным маркером, сделанная им самим в сентябре. Тогда зазор ушёл на 0,42 миллиметра, автоматика выдала норму, но Касильяс заставил бригаду пересобрать узел вручную. Маркер оставил сухую отметку: «0.42 мм. Исправлено лично. Т.К.»

Том вытащил из кармана телефон. В Старбейзе работала своя зашифрованная сеть — обычная связь в радиусе пятидесяти километров от стартовых столов глушилась.

Голос Грегорио Сото отозвался на третьем гудке. Сото был южноамериканцем — родом из Маракайбо, в Штаты переехал молодым, и венесуэльский выговор у него за двадцать лет почти выветрился, но оставался один маркер: «р» он раскатывал ровно так, как раскатывал отец на нефтеперерабатывающем заводе, где Грегорио мальчишкой подносил ему обед. Сото был из той породы производственников, которые спали с включённым планшетом под подушкой и мерили время не часами, а метрами сварочного шва, уложенного за смену.

— Том. Слушаю.

Из трубки донёсся короткий скрип старых половиц — Сото уже встал и шёл из спальни на кухню. В Бока-Чика Грегорио жил в подержанной пятиметровой трейлерной развалюхе на въезде в Браунсвилл, в десяти минутах езды от площадки. Он купил её несколько лет назад, когда жена в Хьюстоне попросила развод. Развод оформили без скандала, дочь осталась с матерью, а Сото за полгода превратил трейлер в нормальное жильё и с тех пор жил в нём, не возвращаясь в Хьюстон без необходимости.

— Поднимай всех начальников участков и логистов, Грегорио. Завтрак за счёт компании, в семь ноль-ноль жду в конференц-зале первого ангара. Мы переписываем циклограмму. Запускаем «Артемис V» через шесть дней.

На том конце повисла тяжёлая тишина. Касильяс слышал, как Сото медленно, со свистом выдохнул сквозь зубы. Инженерный мозг Грегорио без всяких компьютеров уже считал логистическую катастрофу: отмену отпусков для бригад, экстренный вызов заправщиков, разрыв контрактов с транспортниками и, главное, обход стандартных протоколов приёмки FAA.