Аркадий Борисов – В ловушке Луны (страница 1)
Аркадий Борисов
В ловушке Луны
День Х
— Сара. Мы, кажется, не улетим.
Сара Марш открыла глаза, но не пошевелилась — вслушивалась в монотонный гул систем жизнеобеспечения. За тонкой стальной обшивкой модуля стояла пустота южного полюса Луны. Тени от кратеров лежали на сером реголите, как разлитая тушь, а минус сто семьдесят по Цельсию ждал крошечной трещины, чтобы вылизать всё тепло из их кабины. Космос давил на стены невидимым, ледяным прессом.
Уэбб стоял у её лежака. В тусклой, синеватой ночной подсветке пульта его лицо казалось изможденным и заострившимся. Уэбб был инженером-педантом, человеком, который всю жизнь сверял свой пульс по бортовым часам и ненавидел отступать от инструкций. Если он нарушил строгий график сна экипажа — значит, Вселенная дала трещину.
— Точно? — спросила она через секунду, надеясь, что это очередная паранойя Уэбба из-за скачка напряжения в сети.
— Я бы тебя не разбудил, — голос его прозвучал сухо, без виноватых интонаций, с которыми он указывал ей на мелкие ошибки в логах.
Марш расстегнула карабин ремня. Искусственный кокон безопасности исчез, и тело пошло вниз так медленно, как падают предметы под водой — местная гравитация словно издевалась, растягивая каждое движение, давая время прочувствовать собственную уязвимость перед законами физики.
Она встала рядом с ним у пульта, чувствуя спиной холод, идущий от иллюминатора, за которым равнодушно горели звёзды.
— Скажи мне всё, — потребовала Сара, загоняя свой страх внутрь и переключаясь в сухой, безэмоциональный режим командира.
Уэбб говорил тихо, почти шепотом, будто боялся, что вакуум за бортом может их подслушать.
— Давление в обоих баках идёт вниз с ночи. Только что ушло в жёлтый.
Он ткнул пальцем в экран. Его рука, способная провести ювелирную пайку микросхемы вслепую, едва заметно дрожала.
— Я перевёл на резерв — не держит.
Сара всмотрелась в ползущие вниз графики. Математика была проста и безжалостна, как этот серый мир снаружи. Уэбб всегда ненавидел приносить плохие вести, предпочитая обкладывать их сложными техническими терминами, но сейчас он ударил наотмашь, выдавая голые факты:
— Через сорок два часа двигатели на старте не запустятся. Воды и воздуха у нас в кабине на четырнадцать суток с посадки. Прошло четыре — десять осталось.
Десять дней. Сара скосила глаза на иллюминатор. Там, в звёздной черноте, висела Земля — тёплая, полная воды, воздуха и восьми миллиардов людей, которым не было дела до двух запертых в консервной банке астронавтов.
— Спасатели с Земли — сорок суток подготовки, — Уэбб озвучил приговор, и его голос наконец дрогнул, словно он зачитывал некролог самому себе. — Тридцать дней без воздуха.
Марш отпустила опору. Ноги внезапно ослабли, не выдержав тяжести этой арифметики, и тело её медленно осело вниз, подчиняясь слабому, но неотвратимому притяжению Луны.
Уэбб смотрел в пол, не в силах встретиться с ней взглядом. Его давний нервный тик, который он так тщательно и успешно скрывал от земных медкомиссий, вырвался наружу: он поднял руку и сжал поручень. Сжал, отпустил, сжал снова, ритмично и отчаянно выдавливая из себя подступающую панику через холодный металл.
— Хьюстон видит? — спросила Сара, глядя на его пальцы.
— Вместе со мной.
Она перевела взгляд с инженера на звёзды за стеклом, принимая правила игры, которые им навязал космос.
— Хьюстон, Марш. Докладываю…
* * *
В четыре утра Райт в третий раз пошёл за корицей. Автомат с «Биг Ред» стоял внизу, в холле тридцатого здания: восемь кнопок, из которых две не работали с весны, четвертак за упаковку, иногда два — в зависимости от настроения. Сегодня Райт уже скормил ему двенадцать четвертаков. Корица не помогала.
На его секторе экранов графики давления в обоих баках «Артемис IV» валились вниз с той же безразличной плавностью, с какой ползут котировки во время серьёзного биржевого падения. Райт давно учил такие графики на симуляциях, и там они выглядели весело — синие, зелёные, красные, и каждая жирная галочка чёрным маркером означала, что Райт молодец и заметил неполадку. Сейчас они учебными не были — за каждой кривой сидели Сара Марш и Хэнк Уэбб в полутора секундах радиосвязи от Земли.
Райт переключился с экрана на регламент. На странице номер шесть, в нижнем правом углу, стояла его собственная отметка от лета двадцать пятого: жирная чёрная галочка, поставленная во время одной из тренировок, когда они с напарником пробивали именно этот сценарий. Сценарий назывался «жёлтый по двум контурам». Регламент в таких случаях давал дежурному ровно три минуты. По истечении этих трёх минут полагалось поднять с постели главного инженера двигательных систем. Если оператор не успевал, экипаж на Луне начинал задыхаться, а оператор — искать новую работу. Райт сглотнул всухую, посчитал в уме, понял, что оставалось ещё около сорока секунд, и набрал номер.
— Алехандро, это Райт, дежурный, — сказал он в трубку, пытаясь сделать голос увереннее, чем чувствовал. — Жёлтый по обоим контурам. Я отправил аварийное оповещение.
На том конце что-то упало с глухим деревянным стуком — Лопез, видимо, сшиб с тумбочки книгу. После этого в трубке три секунды было тихо, а потом голос Лопеза, ещё охрипший со сна, произнёс на испанском нечто короткое и непечатное.
— Сейчас буду.
Ровно через двенадцать минут Алехандро Лопез ворвался в зал управления, и Райт, не отрывая взгляда от графиков, услышал, как Лопез по дороге к креслу сшиб локтем что-то у соседнего стола. Когда старший инженер сел рядом, Райт боковым зрением заметил у него только один зашнурованный кроссовок. Со вторым Лопез, по всей видимости, разбираться передумал.
Алехандро прошёлся пальцами по клавиатуре с такой скоростью, какой Райт никогда у живого человека не видел. На центральный проектор вышла сырая телеметрия, со всеми скачками и помехами. Лопез смотрел на цифры не моргая. Губы его при этом беззвучно шевелились, и Райт понял: Лопез матерится — не на ситуацию вообще, а на каждую конкретную прыгающую точку графика, как ругают двоечника по фамилии, а не за двойку.
— Уильямса позвал?
— Когда вы проезжали шлагбаум, — отозвался Райт.
Лопез коротко кивнул, и больше Райту в эти десять минут не сказал ни слова. В зале не спал никто. Баллистик в дальнем углу диктовал в гарнитуру координаты. Связистка молча перематывала запись последнего сеанса с экипажем. Двое сотрудников жизнеобеспечения склонились над одним монитором и шептались так, словно боялись разбудить ребёнка. Кондиционер гнал ледяной воздух с такой настойчивостью, словно собирался стереть человеческий запах из помещения.
В четыре тридцать пять в зал вошёл Майкл Уильямс. Шестнадцатый год руководя полётами, он научился полезной вещи: в по-настоящему плохую ночь не стоит торопиться. Если ты идёшь по коридору быстро, все думают, что ты испугался. Если медленно — все думают, что ты владеешь ситуацией. Уильямс владел ситуацией только частично, но шёл медленно.
По дороге он завернул к автомату в коридоре и взял три больших стакана. Кофе из этого автомата к утру всегда был неважный, но другого в Билдинге-30 в четыре утра не водилось.
В зале Уильямс поставил один стакан перед собой, два — перед Лопезом. Десять лет совместной работы научили его простой вещи: Лопез про кофе у себя на столе забывал. Первый стакан надо поставить рядом, для виду. Через двадцать минут Лопез о нём вспомнит, машинально потянется и обнаружит, что забыл. Тогда схватит второй и выпьет залпом. Какой именно из двух — Лопез сам разобрать не способен.
— Ну? — Уильямс встал у Лопеза за плечом.
Тот не повернулся. Только наклонил голову на полсантиметра в сторону третьего монитора и щёлкнул дважды по клавише пробела.
— Прорыв клапана в обоих баках. Композитный шов лопнул по линии термического сжатия. Давление падает по экспоненте. Через сорок два часа они на старте тяги не получат.
— Скрубберы?
— Скрубберы держатся, расход штатный. Кислорода в модуле на десять суток.
Уильямс молча смотрел на Лопеза с полминуты. Потом достал из внутреннего кармана пиджака защищённый телефон, отошёл к окну — звонить директору Центра при подчинённых он не любил — и набрал номер.
Билл Маллиган снял трубку на втором гудке. В этот час Маллиган уже встал. Тридцать лет подряд директор поднимался в пять, и менять режим под чужие катастрофы он не собирался.
— Билл, поднимайся, — сказал Уильямс. — Прорыв баков на посадочном модуле. Движки сдохнут через сорок два часа. Воздуха у экипажа на десять суток. Спасатель готовится сорок. Сам считай.
Маллиган не задал ни одного встречного вопроса. Уильямс услышал в трубке только короткое «уже еду» и щелчок отбоя. Маллиган был из тех людей, которые после пяти утра переходили на короткие реплики и оставались в этом режиме до самой ночи.
Уильямс набрал следующий номер. В Вашингтоне утро ещё толком не наступало — было половина шестого по восточному. Дайана Аткинс ответила почти сразу. В трубке слышался шум воды: администратор NASA, судя по всему, была на кухне и наливала себе первую чашку.
— Дайана. У нас ЧП на южном полюсе. Записывай.
Звук воды на том конце оборвался.
— Сорок два часа до полной потери старта. Десять суток запаса кислорода. Спасательный «Артемис V» требует сорок суток подготовки. Голый зазор — тридцать дней пустоты. Они не досидят. Я не вижу варианта.