Аркади Мартин – Память, что зовется империей (страница 32)

Она сделала два шага в сад – беззвучных на мху, покрывавшем пол, – и с изумлением подняла руку. На нее села одна птичка, задержалась на кончике пальца и взлетела опять. Вес даже не чувствовался. Как привидение. Будто вовсе не приземлялась.

На станции не могло быть такого места. Не могло быть на большинстве планет. Углубляясь в странное темное святилище, она задрала голову, чтобы понять, почему птицы не улетают в воронку и не сбегают к тейкскалаанскому небосводу, – там явно так же тепло, хоть и не так благоуханно, не так много красных цветов. Возможно, одного корма достаточно, чтобы удержать всю популяцию в добровольном заточении.

Корма – и тонкой сетки. Когда она склонила голову под правильным углом, смогла разглядеть ее, натянутую серебряной и почти невидимой у входа в воронку.

– Что вы здесь делаете? – спросил кто-то – высокий голос, тонкий, от природы властный. Махит остановилась и оглянулась.

Девяностопроцентный клон. Восемь Антидот, как две капли воды похожий на императора, если бы тому было десять лет. Длинные темные волосы ребенка расплелись и спускались ниже плеч, но в остальном он оставался столь же безупречен, как когда стоял рядом с оригиналом, а Махит в поклоне поднимала свои руки. Он был невысок. И не станет высоким – если только десять процентов генов, взятых не от императора, не полны генетических маркеров роста. Зато вел он себя как дома – в этом странном помещении с плененными красивыми птицами, – и смотрел на Махит так, словно она неудобный космический мусор, которого следует избегать на орбите.

– Вы новый посол станции Лсел. Почему вы здесь, а не на приеме?

Для ребенка десяти лет он говорил пугающе прямо. Махит вспомнила Два Картографа – маленькую Карту Пять Агат – с его орбитальной механикой в шесть лет. Дети учатся тому, что от них ожидают. Как и она. В десять лет на Лселе она умела залатать пробоину, подсчитать траекторию идущего на сближение корабля, знала, где находятся ближайшие спасательные капсулы и как пользоваться ими в чрезвычайной ситуации. Знала и как написать свое имя тейкскалаанскими глифами, прочесть пару стихов наизусть; как лежать без сна в безопасном закутке личной каюты и мечтать о том, чтобы стать поэтессой, как Девять Орхидея, о приключениях на далеких планетах. Интересно, о чем мечтал этот мальчик.

– Милорд, – сказала она. – Я хотела осмотреть дворец. Простите меня, если я переступила границы.

– Послы со Лсела интересные, – сказал Восемь Антидот так, словно это первая строчка эпиграммы.

– Полагаю, да. Это… вы часто сюда приходите? Птички такие красивые.

– Хуэцахуэтлы.

– Так они называются?

– Так они называются здесь. Там, откуда они родом, у них другое название. Но здесь это «дворцовые певчие». А на Лселе нет птиц.

– Нет, – медленно сказала Махит. Этот ребенок знал Искандра. И Искандр передал ему некое впечатление о станции Лсел. – Нет. У нас вообще мало животных.

– Хотелось бы увидеть такое место, – сказал Восемь Антидот.

Ей не хватало какого-то важного фрагмента информации. (Она не сомневалась, что не должна была встретить этого мальчика – вот так наедине, без формальностей.)

– И вы сможете, – сказала она. – Вы очень могущественный молодой человек, и, когда вырастете, если еще захотите, станция Лсел почтет за честь вас принять.

Когда Восемь Антидот рассмеялся, его было трудно принять за десятилетнего. Он казался неземным, и разочарованным в жизни, и мудрым, и Махит хотелось… чего-то, она не могла определить свое чувство. Рудиментарный материнский инстинкт. Желание обнять этого мальчишку, который разбирался в птицах и которого бросили во дворце без друга или опекуна. (Где-то опекун наверняка есть. Возможно, за ними обоими сейчас присматривал сам Город – «идеальный алгоритм».)

– Возможно, я об этом попрошу, – сказал он. – Я могу.

– Можете, – повторила Махит.

Восемь Антидот пожал плечами.

– Вы знали, – сказал он, – что если окунуть пальцы в цветы, то хуэцахуэтлы будут пить нектар у вас с рук? У них длинные язычки. Им даже не придется вас касаться.

– Не знала.

– Лучше уходите, – сказал Восемь Антидот. – Вы совсем не там, где вам место.

– Похоже на то, – кивнула она. – Спокойной ночи, милорд.

Казалось, что к нему опасно поворачиваться спиной, хоть ему и десять лет. (Возможно, как раз потому, что ему десять лет и он настолько привык, что люди от него отворачиваются, что мог этим пользоваться.) Махит думала б этом всю дорогу в зал, удаляясь от сада и его обитателей.

«Им даже не придется вас касаться».

Какой-то добрый человек позаботился о придворных и чиновниках, которые проводят в этом лабиринте целые часы на ногах, и поставил ряд скамей вдоль одного коридора у банкетного зала с солнечным троном. Большинство были заняты, но Махит нашла в углу совершенно пустую и опустилась на холодный мрамор. Бедро еще поднывало. Она уже совершенно протрезвела, а еще – вымоталась, и это чувствовалось сильнее всего, а каждый раз, как закрывались глаза, вспоминался Восемь Антидот в саду с птицами.

«Не скучает ли он по тебе, Искандр?» – подумала она, и снова тишина в разуме показалась незаполняемым пробелом, ямой, куда можно провалиться. Она прислонилась к стене спиной и старалась дышать ровно. В десяти метрах из зала слышались голоса толпы – приглушенный смеющийся рев. «Что ты рассказал ему о нашей станции?»

Она даже не заметила, как рядом сел мужчина, – не открывала глаз, пока он не похлопал тихонько по плечу и она не встрепенулась. Это был тейкскалаанец (естественно, кого здесь еще ожидать), непримечательный, без формы какого-либо министерства – просто человек средних лет в многослойном темно-зеленом костюме, расшитом множеством мелких темно-зеленых звездных вспышек, с таким лицом, которое она не могла и надеяться запомнить.

– …что? – спросила она.

– Вы, – сказал тот с величайшим удовлетворением, – не носите этот значок.

Махит почувствовала, как хмурится лоб, и велела лицу принять обычную невыразительность, приличную в Тейкскалаане.

– Со шпорником? – угадала она. – Нет. Не ношу.

– Так бы и угостил вас сраной выпивкой, на хрен, – сказал он. Махит чувствовала, как от него разит перегаром. – Маловато здесь таких, как вы.

– Правда? – опасливо ответила Махит. Хотела встать, но пьяный незнакомец схватил ее за запястье и держал.

– Слишком мало. Кстати – вы не служили на флоте? По виду точно служили на флоте…

– Я никогда не служила, – сказала Махит. – Не в том смысле…

– Ну и зря. Лучшие десять лет, что я отдал империи, и там пригодится такая высокая женщина – и не важно, что вы родом не из Города, всем плевать, если вы идете за яотлеком и готовы умереть за товарищей по оружию…

– В каком полку вы служили? – выдавила Махит.

– В славном и вечном Восемнадцатом легионе под началом благословленного звездным сиянием Один Молнии, – ответил он, и Махит осознала, что ее вербуют. Вербуют в общество тех, кто стоял на улице и выкрикивал имя Один Молнии, желая низложить правящего императора голой аккламацией, хором слившихся голосов, заявляя, будто вечно горящие звезды отвернулись от него, обратили свою милость к новому претенденту.

– В каких битвах побеждал Один Молния? – спросила она, подумав, что стоит воспользоваться пьянчугой и попытаться понять их мышление, найти логику в публичных аккламациях.

– Это что еще за сраные вопросы? – Незнакомца вдруг глубоко оскорбило то, что она не принялась немедленно восхвалять на все лады Один Молнию, и он вскочил. Рука еще сжимала ее запястье, причем крепко. – Вы… да иди ты в зад, как ты смеешь…

«Никакой логики, – рассеянно подумала Махит, – сплошь эмоции и преданность, усугубленные алкоголем». Он затормошил ее – во рту клацнули зубы. Она не могла решить, отгонит ли его или еще больше распалит, если сейчас закричит: «Я даже не одна из вас», попыталась хотя бы:

– Я не хотела…

– Хоть на тебе нет значка, вполне мог бы быть…

– Моего значка? – произнес другой голос, светский, безмятежный. Пьяница выронил Махит – падать на каменную скамью больно, но все равно приятно – и развернулся к самому Тридцати Шпорнику во плоти, все еще великолепному во всем синем и неполной короне.

– Ваше превосходительство, – пробормотал незнакомец и спешно склонился над сложенными руками. Лицо его стало тошнотворно-зеленого оттенка, который вовсе не шел к костюму.

– Я не расслышал вашего имени, – сказал Тридцать Шпорник. – Прошу меня простить.

– Одиннадцать Ель, – приглушенно пробормотал тот не разгибаясь.

– Одиннадцать Ель, – повторил Тридцать Шпорник. – Как приятно познакомиться. Вам что-то нужно от этой женщины? Боюсь, она варварка – прошу прощения, если она вас оскорбила…

Махит уставилась на него. Тридцать Шпорник подмигнул в ответ над склоненной головой Одиннадцать Ели. Она захлопнула рот. Тридцать Шпорник опасен – самодоволен, умен, умеет управлять людьми, – и теперь она в точности поняла, что имела в виду Пять Агат, когда говорила, что Махит сама поймет причину его назначения эзуазуакатом и вдобавок сонаследником императора, когда увидит в деле. Он был гибок, как голограмма, искажался на свету, произносил разные слова с разными подходами.

– Ну что ж, – продолжал он, – мы с сами еще поговорим, Одиннадцать Ель, и найдем, как продуктивно разрешить наши разногласия, раз уж, насколько я вижу, вы настолько огорчены, что готовы на преступление.