Аркади Мартин – Память, что зовется империей (страница 31)

После этого подражание Тринадцать Перочинному Ножу словно вошло в порядок вещей: пришла очередь Три Саргасс, потом другой женщины, потом тейкскалаанца, чей пол Махит не распознала, и все вернулось к первой участнице – которая снова сменила игру, добавив новый элемент: теперь каждый катрен начинался с последней строчки предыдущего, основывался на дактиле и той же цезуре с гласными по бокам и вдобавок касался ремонта инфраструктуры Города.

Три Саргасс оказалась раздражающе хороша в описаниях ремонта. Трезвая, несмотря на множество бокалов ахачотии, она смеялась, выговаривала строчки типа «цементный раствор вкруг отражающего бассейна / облизанного до блеска и добела языками тысяч тейкскалаанских стоп / все же стоптан в пыль и бренность / и будет произнесен вновь, переделан по образу / того или иного ведомства / ведущих войну», и Махит поняла две вещи: во-первых, если ей хочется поучаствовать в игре, достаточно сделать шаг в круг, и тогда кто-нибудь вызовет ее, как любого другого, – и второе: она провалится с треском. У нее ни за что не получится. Полжизни она положила на изучение тейкскалаанской литературы – и теперь сил едва хватало, чтобы уследить за игрой, распознать некоторые референты. Если она попробует сама, они… о, они не рассмеются. Они до нее снизойдут. Снизойдут до несчастной и невежественной варварки, так старательно изображающей цивилизованность и…

Три Саргасс не обращала на нее никакого внимания.

Махит выскользнула из кружка остроумной молодежи, исчезла в большом зале под веерными сводами, переливающимися звездным светом, и пыталась не расплакаться. Какой толк лить из-за этого слезы. Если бы хотелось плакать, то уж лучше из-за Искандра или из-за того, сколько на нее свалилось политических неприятностей, а не из-за неумения описать цемент у бассейна со ссылкой на поэму вековой давности о ведомственном конфликте. «То или иное ведомство ведет войну». Она читала этот стих на станции в одном сборнике и думала, что все поняла. Но нет.

Зал все еще переполнялся хмельными придворными; если на то пошло, казалось, что их набилось еще больше – пришел второй эшелон знати, когда император закончил поэтический конкурс: сам Шесть Путь снова пропал из виду, чему Махит только радовалась. Радовалась, потому что на него и смотреть было больно, не то что к нему подходить. Радовалась, потому что он был таким хрупким под весом всей власти, и какая-то ее частичка – она полагала, по большей части Искандр – желала ему покоя, а не тратить время на то, чтобы развлекать эту мешанину из сверкающих тейкскалаанцев. Она нашла еще бокал (сейчас уже не важно, одним больше или меньше, и она смекнула, как избегать напитков со вкусом фиалок или сгнивших молочных цветов) и двинулась через зал.

Большинство ее избегало или приветствовало со всей формальностью, подобающей ее положению, и Махит это совершенно устраивало. Даже нравилось. Раскланиваться она умела даже без помощи Искандра, умела казаться представительной – это входило в ее таланты, за эти-то таланты ее и выбрали, за эти способности, но ни один лселский тест на имаго-совместимость не искал способность к «беглому импровизационному стихосложению». Это всего лишь мечта варварского ребенка.

Она ударилась в жалость к себе. А еще слегка напилась.

И потому ее застало врасплох, когда кто-то очень, очень высокий, в длинном платье из палевого, серо-золотого шелка диагонального разреза, положил ладонь ей на руку и развернул к себе. Еще миг после остановки Махит зал продолжал крутиться, и ей, пожалуй, стоило бы этим озаботиться.

Обратившаяся к ней женщина не была тейкскалаанкой – ни лицом, ни, очевидно, нарядом. Руки оголенные, не считая тяжелых серебряных манжет, по браслету на каждом запястье и один широкий браслет на левой руке, а еще незнакомый Махит макияж: она наложила на веки красный и бледно-золотой крем – словно с картины рассветных облаков на какой-то далекой планете.

Махит поклонилась над своими сложенными руками, и женщина поступила так же – неуклюже. Безо всякой практики.

– Вы лселский посол! – сказала она бодро.

– Да?

– Я Горлета, посол с Давы. Выпьем вместе!

– Выпьем? – сказала Махит, отыгрывая время. Она не могла вспомнить, где находится Дава. Это одна из недавно захваченных планет в тейкскалаанском космосе, в этом-то она была уверена, но та, где экспортируют шелк, или та, где есть знаменитая математическая школа? Вот для чего нужен имаго. Помогать вспомнить то, что нужно знать, хоть ты и не знала, что это нужно знать.

– Да, – сказала Горлета. – Вы же пьете? У вас на станции есть алкоголь?

«Да твою ж мать», – подумала Махит.

– Да, есть. Много разного. Что вы предпочитаете?

– Я уже перепробовала весь бар. Местная культура, сама понимаешь. Да ты понимаешь! – Ладонь Горлеты вернулась на руку Махит, и та отдаленно почувствовала что-то вроде гадливой жалости: Горлету сюда прислало правительство, и правительство с недавних пор стало протекторатом Тейкскалаана, и она одна (как и Махит, но Махит не должна быть одна), а когда ты одна в Тейкскалаане – это как тонуть в свежем воздухе.

Можно даже перепробовать весь бар и назвать это знакомством с местной культурой.

– Сколько ты уже здесь? – спросила Махит. Примерно так же ее спросила Три Саргасс в наземной машине в первые минуты в Городе. «Вы много времени провели в мире?»

Горлета пожала плечами.

– Пару месяцев. Но я уже не новенькая – теперь это ты. Приходи к нам в салон – каждую неделю там собираются несколько послов из самых дальних систем…

– И чем занимаются?

– Политикой, – сказала Горлета. Улыбнувшись, она уже не выглядела дружелюбной и слегка потерянной. У нее было множество мелких зубов, и большинство – заостренные. Не станционная улыбка, но и не тейкскалаанская, и Махит на головокружительное мгновение ощутила ширь галактики – как далеко могут завести прыжковые врата. Как люди на другой стороне могут оказаться людьми, а могут оказаться и тем, что похоже на людей, но на самом деле…

Так бы подумала тейкскалаанка. А ей это уже дается неплохо, правда же.

– Пришли мне приглашение, – сказала Махит. – Уверена, политика Давы представляет интерес для политики Лсела.

Выражение Горлеты не столько изменилось, сколько ожесточилось: острота зубов показалась острее. Махит спросила себя, это такая мода Давы – их подтачивать – или же пример эндемической черты в изолированной популяции, как у мутантов в невесомости.

– Больше, чем вам кажется, госпожа посол, – сказала Горлета. – Наш тейкскалаанский губернатор почти не тревожит нас визитами, разве только чтобы пригласить на такие мероприятия. Вашей станции стоит взять на заметку.

Махит не поняла, это угроза – «приходи к нам в салон, вступай в нашу компанию послов, и, когда Тейкскалаан сожрет и вас, не станет больно пережевывать», – или же искреннее сочувствие; так или иначе она оскорбилась. Она уроженка Давы – Махит до сих пор не могла вспомнить, чем славится планета, шелком или математикой – и при этом мнит, будто может давать Махит советы. Хватит с нее уже советов на сегодня.

Когда улыбнулась она, то обнажила в гримасе все зубы.

– Обязательно возьмем на заметку, – сказала она. – Надеюсь, вы откроете для себя новый напиток, посол Горлета. Спокойной ночи.

Зал снова закружился, когда она развернулась на каблуке, но, кажется, пройти по прямой линии все же получилось. Нужно было убираться, пока она не столкнулась с тем, кто действительно может причинить ей или станции вред. Нужно было побыть одной.

Из тронного зала Дворца-Земля вело множество дверей. Махит выбрала наудачу, выскользнула и растворилась в машинерии императорской цитадели.

В основном Дворец-Земля был из мрамора и золота, инкрустирован звездами и тусклыми огоньками в вечном предрассветном состоянии: словно вид со станции, когда та снова обращалась к ближайшей планете, солнечная вспышка и точки звезд вперемешку. В коридорах оказалось вполовину меньше людей, чем ожидала Махит, и почти ни одного охранника или полицейского. Она не видела ни одного Солнечного с их закрытыми лицевыми щитками, хоть они бы и подошли к декору; только нескольких мужчин и женщин без выражения, с бледно-серыми нарукавниками, поджарых и вооруженных электродубинками: они казались достаточно опасными – по крайней мере, если спровоцировать. В Тейкскалаане не было огнестрельного оружия, даже во дворце; часть культуры космических обитателей, в итоге распространившаяся по всем цивилизованным местам. Она избегала дверей под охраной людей с электродубинками и в остальном блуждала беспрепятственно: следовала только туда, куда можно.

Когда она нашла сад, она уже успела протрезветь – не кружилась голова, не подташнивало, только все гудело, странно переливалось – и очень радовалась как отсутствию полного опьянения, так и отсутствию полной трезвости, когда осознала, что за сад она нашла – крошечное сердце, вырезанное посреди дворца. Скорее зал, чем сад: в форме бутылки с воронкой, раскрытой в ночное небо. Внутрь проскальзывал влажный ветер Города и здесь смягчался. Влажность затрудняла легкие Махит и питала растения, забиравшиеся на три четверти высоты стен. Темная зелень и бледно-идеальная новая зелень, и тысячи, тысячи красных цветов на лозах – а к этим цветам прикладывались длинными клювами крошечные птички, не длиннее большого пальца Махит, парившие и нырявшие, будто насекомые. Из-за биения их крыльев стоял гул. Весь сад пел.