Арий Родович – Дочка (не) Аристократка. Невинность за жизнь брата. 18+ (страница 3)

— Я… — я сглотнула. Хотелось оправдаться, закричать, сказать, что всё это — придирки. Что я красивее многих его дам. Что я умею такое, о чём они и не слышали. Что я — лучше, чем он думает. — Я могла бы… я бы… Я могу стать вам… — слова путались, как нитки под ногами.

Он чуть наклонил голову.

— Жёной? — усмешка без веселья. — Девочка, ты хороша в своей нише. Это ниша — не сцена и не дом. Ты — приятный вечер. И всё. Сегодня я взял тебя как дешёвую — давай скажем мягко — «компанию». Так тебя будут брать и дальше. Это не плохо и не хорошо. Это твоё место. А вот попытка выдать себя за «нашу» — смешна. И опасна для тебя. Здесь ты — чужая. Это — не обида, это правила.

Он ткнул взглядом в купюры.

— Возьми. И больше сюда не приходи. Тебя запомнили — улыбались не тебе, а над тобой. Следующий улыбнётся так же, а в комнате будет вести себя ровно так же, как я. Если повезёт — оставит больше. Если нет — не оставит ничего.

Он застегнул пуговицы. Поднял взгляд. На секунду мне показалось, что в нём мелькнуло что-то похожее на жалость. Или мне хотелось так думать.

— Ты красивая. По‑настоящему. Но красота — это не пропуск. Это всего лишь приманка. А рыба всё равно остаётся рыбой.

Он повернулся к двери. Открыл. На пороге задержался, не оборачиваясь:

— И ещё. Не верь сказкам. У нас сказок нет. У нас расчёт.

Дверь закрылась. Тихо. Как будто ничего и не было.

Я сидела на краю кровати, глядя на деньги, как на чужую кожу. На секунду показалось, что я слышу собственное сердце — оно стучит где-то в горле. Я подняла купюры. Пальцы дрожали. Хотела бросить их на пол, хотела крикнуть вслед, что я не такая. Но голос застрял. И слёзы поднялись неожиданно горячие. Я вытерла их ладонью — размазала тушь, чёрные разводы на пальцах, как клеймо.

Я оделась медленно. Молния вдруг стала такой упрямой, будто тоже решила мне сказать «нет». В зеркале — я. Та же. Только почему-то меньше ростом. Я подошла к столу, налила воды в стакан, не смогла проглотить, сплюнула в раковину. «Дура, — сказала себе. — Ну и дура. На что надеялась? На то, что в сказку позвали?»

Когда я спустилась вниз, музыка играла та же. Люди смеялись, те же бокалы, та же икра, та же «улыбчивость». Я прошла мимо, не глядя в глаза. Казалось, на мне написано всё. На выходе охранник кивнул, как и при входе, только в этот раз его «проходите» прозвучало как «свободна». У дверей на меня налетел чей-то шовинистичный шёпот: «Ну, бывает». Я ускорила шаг. На улице ветер пахнул холодом. И я пошла домой пешком, потому что на такси жалко. У меня теперь были деньги — чужие, липкие, с его пальцев. Деньги, которые я ненавидела, но знала: они мне нужны. Нужны, чтобы завтра не есть макароны на воде. Нужны, чтобы сделать укладку ещё раз. Нужны, чтобы — смешно — снова попытаться? Нет. Чтобы просто выжить.

Дома я сняла туфли у порога и рухнула на стул. Сняла платье, аккуратно повесила, будто тем самым возвращаю себе достоинство. Долго терла лицо мицелляркой, пока ватный диск не перестал сереть. На кухне нашла вчерашний хлеб, отломила кусочек, пожевала и вдруг захохотала. Смешно, горько. «Икра, — сказала я в пустоту, — чёрная… а у меня — хлеб». Смех превратился в икоту, икота — в рыдания. Я плакала тихо, чтобы соседи не слышали. Уткнулась в локоть, укусила кожу, чтоб не завыть. И выдохлась.

А потом в животе — в самом глубине — что-то едва заметно шевельнулось. Мне показалось? Наверное. Но мысль пришла ровно и холодно: «А если…» Я зажмурилась. «Ну уж нет, — прошептала. — Нет-нет-нет. Только не это. Только не сейчас». Но где-то очень глубоко уже щёлкнул выключатель, и лампочка загорелась: новая жизнь. От того, кто сказал мне: «Ты — никто». От той ночи, которая должна была стать билетом, а стала печатью.

Мы уедем потом. В другой город — подальше, куда глаза глядят. Я буду работать в другом месте, снимать другую комнату, пить другой чай. И никто не узнает, откуда у меня ребёнок. Я придумаю историю: «любовь, уехал, не вернулся», да любая. Главное — чтобы никто не спросил лишнего. Главное — чтобы мы выжили.

Я выключила свет и легла, свернувшись. Долго смотрела в темноту. Думала о люстрах, о шампанском, о четырёх канапе с икрой. О том, как они смотрели. О том, как он говорил «расчёт». И о том, что единственное настоящее от той ночи — было во мне.

***

Вот так я и появилась на свет.

Эту историю мама рассказала мне в мои восемнадцать — без слёз, почти гордо, как будто о выигрыше в лотерею, а не о том, что у неё в тот вечер украли последние иллюзии. Пишу это уже в двадцать, но рассказывать буду о том, что было до и ровно в те дни, когда мне исполнилось восемнадцать и я забрала брата.

Мы с мамой жили не там, где я родилась. После её «бала» и короткого романа, о котором мне потом не раз мечтательно напоминали дорогие духи в прихожей, мы уехали — быстро, без прощаний, с одним чемоданом — в Воронеж. Город был чужой, но крупный, шумный; в нём легче теряться. У мамы здесь не было ни подруг, ни «своих» мест, ни старых соседок, готовых занять до получки. Были только кредиты (о которых я тогда не знала) и привычка тратить деньги на вещи, благодаря которым, как ей казалось, судьба улыбается охотнее.

Называть её «мамой» иногда трудно до сих пор. Виктория — она же Вика — любила зеркало. Зеркало отвечало взаимностью. Она следила за техно‑ и лайфстайл‑блогершами, которые рассказывали «как стать лучше» и показывали «правильные» завтраки на чёрных тарелках, путешествия в выходные и «маленькие радости» с ценниками, равными годовой аренде комнаты в нашем районе. Вика повторяла за ними движения, угол головы, списки покупок. Она верила, что если делать всё «как у них», однажды кто‑то из «них» заметит и перенесёт её за стекло — в жизнь, где просыпаются без будильника, а кофе стоит больше, чем у нас квартплата. На меня времени оставалось всё меньше. Это сказалось позже.

Мне было тринадцать, когда у меня появился брат. Его отец — не аристократ, но из богатых торговцев; люди такого класса часто мечтают о пожаловании титула, но им обычно не хватает связей, крови и терпения. Вика говорила, что он «почти договорился», и улыбалась слишком широко. Договориться у него не вышло, зато у Вики вышло забеременеть. Она, как и прежде, жила для себя; кормить, пеленать и вообще жить с младенцем ей быстро наскучило. С того момента моя жизнь распалась на две простые роли: старшая сестра и человек, который делает так, чтобы дома было еда, тепло и чистое полотенце.

В шестнадцать у меня пробудилось Эхо. Само по себе — без церемоний, без героев; просто однажды чужая рука коснулась моей, и я знала, что человек улыбается из вежливости, а внутри у него — тревога и усталость. Я — эмпат. Не та, что читает зал с порога, нет: я ощущаю эмоции при прикосновении. Вначале это казалось лишним и даже мешало — чужая злость липла к пальцам, чужой стыд отдавался в солнечном сплетении. Я научилась фильтровать. Потом — пробовать действовать. Если аккуратно «подтолкнуть» эмоцию, она разгорается сильнее. Успокоение — спокойнее, надежда — светлее. Эта способность никогда не сделает меня нужной родам — слишком тонкая, слишком негероическая магия. Но именно она однажды пригодилась так, как ни один меч не смог бы.

И да, я красивая. Это факт, а не кокетство. Волосы у меня белые — будто электричество прошлось по прядям и оставило их такими навсегда. У мамы — тёмные; да и по описанию «того» мужчины — тоже. Думаю, это Эхо подыграло моим детским мечтам: я слишком любила книжные иллюстрации, где принцессы — светловолосые. Четвёртый размер груди, узкая талия, упругие бёдра — «фигура из родовой крови», сказала бы любая хозяйка ателье. Вика так и говорила: «аристократки все как на подбор». Меня это не радовало и не смущало — просто так вышло. Красота — не достижение. Это ресурс и риск сразу.

Я не ненавижу аристократов. Я ненавижу то, как мир вокруг них ведёт себя с такими, как моя мать: как дешёвые иллюзии продлевают унижение и маскируют пустоту. Я слишком часто видела красивых женщин, которые в интернете демонстрируют «свою» роскошь — арендные автомобили, съёмные апартаменты для фотосессий, кофе «по случаю» в ресторане, где чашка — это чья‑то годовая аренда в спальном районе, а в трущобах на эти деньги семья живёт два года. Их лайкают, их хвалят. А вечером они идут туда же, куда ходила Вика, — «на встречи». И возвращаются с пакетами, но без планов, с фотографиями, но без жизни.

С шестнадцати я работала в книжной лавке. Хозяйка — сухонькая старушка с острым носом и мягкими пальцами — заметила меня давно: я заходила к ней читать, когда денег на книги не было вовсе, и расставляла тома на полках лучше её внука. В лавке пахло бумагой и старой древесиной; часы там шли чуть медленнее, чем за дверью. Я перечитала всё, до чего дотянулась: романы, энциклопедии, дневники. Сказки о простолюдинках, ставших аристократками, у нас тоже были — их почему‑то печатают при любом строе, меняются только названия домов и покрой платьев. Я быстро научилась отличать сказку от лжи и мечту от глупости. Книги учили меня главному: любой выбор стоит дороже, чем кажется вначале.

В мои восемнадцать у брата — ему было пять — обнаружилась редкая болезнь. Таблетки не помогали, нужны были лекари с Эхо: те, кто умеет «подшивать» ткань тела к живой силе мира. Таких врачей у нас в городе мало, и стоят они около двухста рублей (пометка автора 1р = 10 000р Российским, так что сумма лечения около 2млн рублей). Вика сказала: «надо подождать, разрулится». Я смотрела на мальчика и понимала, что «подождать» — это дать болезни выиграть. Тогда я впервые по‑настоящему воспользовалась своим даром: я приходила к нему ночью, брала его за ладошку, «снижала» страх и зажигала тихую веру. Это не лечило. Это давало время. Ещё неделю. Ещё две. Но время — не лекарство. Нужны были рубли. Много.