Арий Родович – Дочка (не) Аристократка. Невинность за жизнь брата. 18+ (страница 4)

Решение пришло не в один день. Сначала — список из десяти вариантов, из которых девять были смехотворны. Потом — две бессонные ночи. Потом — пустота, в которой появляется стоящий выбор. Я знала, где есть дом, который посещают аристократы и богатые торговцы, где платят особенно за «первый раз» — большие суммы, потому что покупают не только тело, но и историю о нём. Я понимала, что это — не красивый киношный «контракт», а грязная сделка с людьми, которые привыкли считать всё вокруг расходным материалом. Я все понимала. И всё равно пошла.

Хозяйка встретила меня так, как встречают редкую вещь: без лишних вопросов, с профессиональным взглядом. Она оценила фигуру, волосы, кожу, зубы — как лошадь на ярмарке. Я рассказала про свой дар. Она кивнула — не удивилась. Для неё это был плюс в прейскуранте: «девственность + эмпат, усиливающий ощущения». Аукцион объявили закрытым, конечно — подобные вещи в Империи запрещены официально, но тем, кому нужно, всегда есть куда постучать. Ставки росли быстро — мужчины любят соревноваться, особенно за то, что можно унести в номер. Я видела там одного — молодого, красивого, в котором не было ни злобы, ни застоя. Я надеялась, что он выиграет, тогда это было бы не так противно. Но до конца пошел другой: барон, постоялец дома, с тяжелым запахом табака, жирной шеей и узкими глазами человека, который привык получать «пакет услуг». Четыреста пятьдесят рублей — он будто залпом выплеснул эту сумму на стол. Для меня это была целая жизнь. Для него — вечер.

Хоть я и не люблю это вспоминать, но стоит рассказать. Чтобы вы поняли, почему я не могу назвать Викторию матерью. Для меня она — Вика. Женщина, которая выбрала свой путь и проходила через такое чуть ли не каждый день. Когда я сама оказалась на её месте, я поняла, что это значит — быть вещью, телом для чужого развлечения. С тех пор слово «мама» для меня стало чем-то другим, не про неё.

В зале он уже был мерзким. Толстая шея, лицо, блестящее от жира, мелкие глаза, которые скользили по моему телу так, будто он примерял товар на рынке. И всё же там, среди люстр и музыки, он держал маску. На нём был дорогой костюм, тугие запонки, запах парфюма — тяжёлого, мужского, перебивающего кислый пот. Если смотреть мельком, можно было подумать: состоятельный человек, один из тех, кто привык быть в центре. Я пыталась зацепиться за это: пусть будет противен, но хотя бы сдержанный.

Но когда дверь закрылась, маска слетела. В ту же секунду.

Он даже не сделал вид, что хочет поговорить или притронуться нежно. Снял пиджак, вытер лоб ладонью, и по лицу потекли капли пота. Дорогой аромат вперемешку с кислым, липким запахом тела ударил в нос. Он открыл рот — и из уголков потянулись тонкие струйки слюны. Я видела, как он сглатывает и она снова вытекает. И улыбка стала другой: не светская, а сытая, хищная.

— Раздевайся, — сказал он, даже не глядя в глаза. Голос низкий, вязкий, с хрипотцой.

Я молча потянулась к лямкам, стянула платье. Бельё — белое кружево, специально купленное для этой ночи. Он оглядел меня сверху вниз, как мясник тушу. Подошёл ближе, ткнул пальцами в грудь, приподнял, будто проверяя упругость. Провёл ладонью по животу, задержался на бёдрах. Я чувствовала липкость его пальцев даже сквозь ткань.

— Хорошо, — хмыкнул. — Девственность, говоришь? Сегодня проверим.

Он толкнул меня на край кровати. Я села, стараясь не дрожать. Он наклонился и неожиданно уткнулся лицом в моё плечо, провёл языком по коже. Меня передёрнуло. Но он будто опьянел от этого — шумно вдохнул, задышал чаще, и тут же опустился ниже.

Он облизывал всё. Не торопясь, с какой-то жадной тщательностью. Плечи, руки до запястий, ладони, пальцы. Каждый раз язык оставлял липкий след, и он шумно сопел, втягивая запах. Дальше — шея, грудь, живот. Он облизывал, посасывал, задерживался так, будто хотел выжать вкус.

Я старалась не думать о том, что происходит. Сжимала зубы и повторяла в голове: ради брата, ради брата, ради брата.

Он отстранился только затем, чтобы сдёрнуть с меня остатки белья. Швырнул на пол. Его глаза блестели, на губах пена слюны. Я впервые ощутила настоящий страх: не перед мужчиной, а перед животным, которому дали волю.

— Ложись, — приказал он. — Я всё попробую. Всё.

Я подчинилась. Легла на спину, руки вдоль тела. Он наклонился и снова принялся облизывать — теперь ноги, ступни, пальцы, бёдра. Я хотела отвернуться, но он сжал мою щиколотку и удержал. Его язык прошёлся по внутренней стороне бедра, задержался слишком близко. Я зажмурилась.

— Не смей закрывать, — прорычал он, дёрнув меня за волосы так, что глаза открылись сами собой. — Я хочу видеть.

Три часа. Договор. Три часа, в течение которых он мог делать со мной почти всё, что угодно, кроме увечий. Я подписала это сама. Я знала, что мне придётся выдержать. И я знала, что не могу остановить.

Это только начало, — сказала я себе. Выдержи. Ради брата.

Он словно копил всё своё нетерпение именно ради этого момента. Лизал мои ноги, бёдра, и всё время возвращался выше, пока наконец не раздвинул мне колени грубыми, тяжёлыми ладонями. Я почувствовала, как его дыхание ударило прямо туда, где я пыталась забыть о себе. Тёплое, липкое, пахнущее вином и потом.

Он втянул воздух шумно, как будто вдыхает запах жареного мяса.

— Вот она… — пробормотал, и слюна потекла у него по подбородку.

Его язык прошёлся по самым краям, медленно, скользко, оставляя липкие следы. Я вжалась затылком в подушку и зажмурилась. Но он снова дёрнул меня за волосы — да, дотянулся, наклонившись, — и заставил раскрыть глаза.

— Смотри на меня, — потребовал. — Я хочу видеть, как ты это терпишь.

Я смотрела, и это было хуже закрытых век: его жирное лицо между моими ногами, блестящее от слюны, его маленькие глаза, в которых не было ни страсти, ни нежности — только прожорливое желание. Он ел меня. Ни ласкал, ни возбуждал — именно ел, как лакомство, которое купил на вечер.

Я чувствовала, как он облизывает всё: губы, лепестки, каждый миллиметр. Он посасывал, втягивал, шлёпал языком, будто наслаждался самим звуком. Иногда он покусывал — резко, неприятно, оставляя болезненные уколы. Я дёргалась, но он удерживал мои бёдра, расплющивая кожу под своими пальцами.

Слюни текли, капали, липли к коже, и он словно нарочно размазывал их по мне. Трижды он отрывался только затем, чтобы шумно сглотнуть и снова накрыть меня ртом. Временами он буквально хрипел от удовольствия, как зверь, дорвавшийся до добычи.

— На все четыреста пятьдесят, — бормотал он в перерывах, — я выжму из тебя каждый рубль.

Мне хотелось закричать, ударить его, вырваться, но я держала себя. Не ради него. Ради брата. Ради цели. Я включила дар — усиливала его возбуждение, толкала эмоцию сильнее. И от этого он становился ещё жаднее. Чем больше я работала, тем глубже он погружался в своё безумие.

Его язык не оставлял меня ни на секунду: он лизал, снова кусал, шумно сопел. Даже облизал область вокруг, бедра, живот, будто боялся упустить хоть кусочек. Потом вернулся к центру и принялся облизывать так яростно, что у меня поднимался приступ тошноты от самого звука.

Он наконец оторвался, вытер губы тыльной стороной ладони — и улыбнулся. На его лице блестели слюни, как у пьяного.

— Хорошая. Я тебя всю попробую, — сказал он. — А потом возьму.

Он навалился на меня всем телом. Его тяжесть придавила к кровати, и я едва успела вдохнуть, как он вогнал себя внутрь. Грубо, резко, без малейшей паузы, чтобы дать мне привыкнуть. Мир оборвался на секунду, и всё, что я чувствовала, — это его липкая кожа, пот, капающий на мою грудь, и его хриплое сопение у самого уха. Несколько толчков, тяжёлых, как удары, и я уже поняла: он не слышит ничего, кроме самого себя.

Я включила дар. Усиливала его страсть, подталкивала её, как огонь, в который подбрасывают сухие дрова. Пусть кончит быстрее. Пусть это закончится. Пусть брат получит своё лекарство. Его дыхание сбилось, движения стали короче, яростнее. Три минуты. Четыре толчка. И вдруг он резко вырвался.

— На колени! — прорычал.

Я сползла на пол, и он встал надо мной. Его руки обхватили себя, и, дернув несколько раз, он выплеснул горячие брызги прямо мне на лицо, на волосы, на грудь. Капли текли по коже, застревали на губах. Он шумно выдохнул, откинул голову, а потом посмотрел сверху вниз с мерзкой ухмылкой.

Я вытерла глаза, но остальное оставалось липким. В голове стучали слова договора: никаких увечий, ни внутрь, ни анал. Эти правила спасали меня. Он мог делать почти всё, но их он не нарушит. Не потому что жалеет — потому что знает: хозяева этого дома куда влиятельнее его. Если он попробует переступить грань — его сотрут. А значит, он будет выжимать всё, что разрешено. И выжмет до капли.

— Это только начало, — сказал он, вытирая руку о простыню. — У нас ещё два часа пятьдесят минут.

А мне показалось, что уже прошли сутки, — подумала я.

И сутки ада действительно начались.

Он не дал мне даже вытереть лицо. Наоборот, схватил за волосы, дёрнул голову назад и сунул ко рту свой вялый член, ещё пахнущий спермой и потом.

— Соси, — приказал. — Ты три часа будешь делать мне приятно. И не смей сбавлять силу. Усиливай каждое моё чувство.