Аристотель – Метафизика (страница 17)
В то же время невозможно, чтобы первая причина, будучи вечной, была уничтожена; поскольку процесс становления не бесконечен в направлении вверх, то то, что является первой вещью, через уничтожение которой нечто появилось, должно быть не вечным.
Далее, конечная причина – это окончание, причем такое, которое не ради чего-то другого, но ради которого все остальное; так что если должен быть последний предел такого рода, то процесс не будет бесконечным; Но если такого срока нет, то не будет и конечной причины, а те, кто придерживается бесконечного ряда, устраняют Благо, сами того не ведая (впрочем, никто не пытался бы ничего делать, если бы не собирался прийти к пределу); не было бы в мире и разума; разумный человек, по крайней мере, всегда действует ради цели, а это и есть предел, ибо конец – это предел.
Но и сущность не может быть сведена к другому определению, более полному по выражению. Ибо первоначальное определение всегда больше определения, а не последующего; и в ряду, в котором первый член не имеет требуемого характера, последующие также не имеют его. Далее, те, кто говорит таким образом, разрушают науку, ибо она невозможна, пока не придешь к не поддающимся анализу терминам. И познание становится невозможным, ибо как можно таким образом постичь бесконечные вещи? Ведь это не похоже на случай с линией, делимость которой не имеет конца, но которую мы не можем мыслить, если не сделаем остановки (по этой причине тот, кто проводит бесконечно делимую линию, не может считать возможности отрезка), но и вся линия должна быть постигнута чем-то в нас, что не переходит от части к части.
Но если бы виды причин были бесконечны по числу, то и познание было бы невозможно; ведь мы думаем, что знаем, только когда установили причины, а то, что бесконечно по сложению, не может быть пройдено за конечное время.
Часть 3
***
Эффект, оказываемый речью на слушателя, зависит от его привычек; ведь мы требуем тот язык, к которому привыкли, а тот, что отличается от него, кажется не соответствующим, а каким-то непонятным и чужим из-за своей непривычности. Ведь именно привычный язык понятен. Сила привычки проявляется в законах, в которых легендарные и детские элементы преобладают над нашими знаниями о них, благодаря привычке. Так, одни не слушают оратора, если он не говорит математически, другие – если он не приводит примеров, третьи ждут, что он приведет в качестве свидетеля поэта. И одни хотят, чтобы все было сделано точно, а других точность раздражает либо потому, что они не могут уследить за связью мыслей, либо потому, что они считают ее мелочностью. Ведь точность имеет такой характер, что как в торговле, так и в споре некоторые люди считают ее подлостью. Следовательно, человек должен быть уже обучен тому, как воспринимать каждый вид аргумента, поскольку абсурдно искать одновременно знание и способ достижения знания; и нелегко получить даже одно из двух.
Точность математики требуется не во всех случаях, а только в случае вещей, не имеющих материи. Отсюда следует, что метод естественных наук не таков; ведь предполагается, что вся природа имеет материю. Поэтому мы должны сначала выяснить, что такое природа, ибо таким образом мы увидим, что рассматривает естественная наука (и принадлежит ли она к одной науке или к нескольким, чтобы исследовать причины и принципы вещей).
Книга III
Третья книга содержит апории, предварительное обсуждение основных метафизических проблем, главных противоречий, исторически присутствующих в различных философиях (1, 1: ταῦτα, sc. περὶ ὧν ἀπορῆσαι δεῖ, ἐςὶν ὅσα περὶ αὐτῶν ἄλλως ὑπειλήφασί τινες), словом, тех трудностей, от решения которых зависит возможность метафизики. Аристотель считает необходимым предварительное, подготовительное обсуждение их, поскольку тот, кто хочет развязать запутанный узел, должен сначала узнать способ запутывания – тот, кто хочет найти правильный путь, должен сначала узнать, какой выход, какой вход (1, 2-4). С помощью διαπορεῖν можно обрести правильную точку зрения, застолбить место, очертить круг задач. Таким образом, апории занимают то же положение по отношению к метафизике, что и, согласно аристотелевскому взгляду, апория. Согласно аристотелевскому взгляду, диалектика вообще занимает по отношению к философии: διαπορεῖν – это особая задача диалектического процесса, ср. I, 2. 101, a, 35 и Heyder, krit. Darst. der arist. Dial. I, 1, 347.
Аристотель также следует обычаю начинать каждое систематическое исследование с предварительного скептического обсуждения основных сомнительных вопросов, от ответа на которые зависит научное обоснование, т. е. своего рода историко-критической индукции (ἐπαγωγή). Аналогично Phys. IV, 10. начало, de coel. I, 1, начало, de anim. I, 2, начало, Anal. post. Еще в Waitz на последний процитированный отрывок 90, a, 38. ZELL на nik. Ethics p. 241. Ideler on Meteor. I, 508; Ritter, Gesch. d. Philos. III, 100 f. Чем лучше, полнее и четче выполнено διαπορεῖν, тем ближе человек к εὐπορεῖν. Поэтому διαπορεῖν καλῶς – важная и нелегкая задача (Met. III, 1, 19), ибо она тождественна нахождению правильного метода: ср. примечание к Met. IV, 2, 24. 25.
Обсуждение апорий, приведенное в третьей книге, в основном представляет собой лишь изложение аргументов «за» и «против» с точки зрения общих вероятностей, ἐξ ἐνδόξων (ср. также Eth. Nic. VII, 1. 1145, b, 1: δεῖ δ, ὥσπερ ἐπὶ τῶν ἄλλων, τιθέντας τὰ φαινόμενα καὶ πρῶτον διαπορήσαντας οὕτω δεικνύναι μάλιςα μὲν πάντα τὰ ἔνδοξα περὶ ταῦτα τὰ πάθη ἐὰν γὰρ λύηταί τε τὰ δυςχερῆ καὶ καταλείπηται τὰ ἔνδοξα, δεδειγμένον ἂν εἴη ἱκανῶς), по большей части без выраженного непосредственного результата, подобно косвенным платоновским диалогам. В четвертой, десятой и одиннадцатой книгах некоторые из этих апорий сразу же рассматриваются вновь в явном виде и доводятся до положительного решения; другие, а точнее, большинство из них, остаются без ответа и больше не обсуждаются ни прямо, ни косвенно – обстоятельство, которое также дает нам представление о фрагментарном, незавершенном характере метафизических книг в том виде, в котором мы их сейчас имеем.
Следует также отметить, что первая половина одиннадцатой книги, в которой также содержится (только несколько короче) изложение важнейших апорий, идет по существу параллельно нашей книге и следующей за ней четвертой книге (III = XI, 1. 2; IV = XI, 3—6). Изложение одиннадцатой книги (несомненно, представляющей собой лишь другую, более сокращенную редакцию того же материала) имеет преимущество перед изложением третьей книги, заключающееся в большей простоте и ясности.
Часть 1
***
Для того чтобы получить науку, к которой мы стремимся, мы должны сначала перечислить предметы, которые следует обсудить в первую очередь. К ним относятся как другие мнения, которых придерживались некоторые люди по определенным вопросам, так и любые другие моменты, которые, как оказалось, были упущены. Для тех, кто хочет избавиться от трудностей, выгодно хорошо их изложить, ибо последующая свободная игра мысли предполагает решение предыдущих трудностей, а развязать узел, о котором не знаешь, невозможно. Но трудность нашего мышления указывает на «узел» в предмете; ведь если наша мысль испытывает трудности, то она подобна тем, кто увяз, ибо в любом случае дальше идти не представляется возможным. Поэтому следует заранее изучить все трудности, как по причинам, которые мы изложили, так и потому, что люди, которые спрашивают, не указав сначала на трудности, подобны тем, кто не знает, куда им идти; кроме того, человек иначе не знает даже, нашел ли он то, что ищет, или нет; ибо такому человеку конец не ясен, тогда как тому, кто сначала обсудил трудности, он ясен. Кроме того, тот, кто выслушал все аргументы спорящих, как если бы они были сторонами в деле, должен быть в лучшем положении, чтобы судить.
Первая проблема касается предмета [1], обсуждаемого нами в вступительных замечаниях. Она заключается в следующем: относится ли исследование причин к одной или к нескольким наукам [2], и если к одной, то должно ли оно исследовать только первые принципы субстанции или также принципы, на которых все люди основывают свои доказательства, напр. можно ли в одно и то же время утверждать и отрицать одну и ту же вещь или нет, и все другие подобные вопросы [3]. И если данная наука занимается субстанцией, то занимается ли одна наука всеми субстанциями или несколькими, и если несколькими, то все ли они сходны, или одни из них должны называться формами Мудрости, а другие чем-то иным? [4] И это тоже один из вопросов, которые следует обсудить: следует ли говорить, что существуют только разумные субстанции или помимо них есть и другие, и относятся ли эти другие к одному виду или существует несколько классов субстанций, как предполагают те, кто верит и в формы, и в математические предметы, промежуточные между ними и разумными вещами. [5] Мы должны, как мы говорим, выяснить эти вопросы, а также то, касается ли наше исследование только субстанций или также существенных атрибутов субстанций. [6] Далее, что касается того же самого и другого, подобного и непохожего и противоположного, а также предшествующего и последующего и всех других подобных терминов, о которых диалектики пытаются спрашивать, начиная свое исследование только с вероятных предпосылок, – чье дело выяснять все это? Далее, мы должны обсудить существенные атрибуты самих этих вещей; и мы должны спросить не только о том, что представляет собой каждый из них, но и о том, всегда ли одна вещь имеет одну противоположность. [7] Опять же, являются ли принципы и элементы вещей классами, или частями, присутствующими в каждой вещи, на которые она делится; [8] и если они являются классами, то являются ли они классами, которые предицируются приблизительно от индивидов, или высшими классами, напр. Например, является ли животное или человек первым принципом и более независимым от отдельного экземпляра? [9] И мы должны спросить и обсудить в особенности, существует ли, кроме материи, какая-либо вещь, которая является причиной сама по себе или нет, и может ли она существовать отдельно или нет, и является ли она одной или несколькими. И еще: существует ли нечто помимо конкретной вещи (под конкретной вещью я подразумеваю материю с чем-то, предицируемым ей), или же не существует ничего помимо, или же в одних случаях существует нечто, а в других – нет, и что это за случаи [10]? И снова мы спрашиваем, ограничены ли принципы числом или видом, как те, что в формулах, так и те, что в субстрате; [11] и одинаковы ли принципы тленных и нетленных вещей или различны; и все ли они нетленны, или тленны те, что в тленных вещах. [12] Далее, есть вопрос, самый трудный из всех и самый недоуменный: являются ли единство и бытие, как говорили пифагорейцы и Платон, не атрибутами чего-то другого, а субстанцией существующих вещей, или же это не так, но субстратом является что-то другое, – как говорит Эмпедокл, любовь; как говорит кто-то другой, огонь; в то время как один говорит вода, а другой – воздух. [13] И снова мы спрашиваем, являются ли принципы универсальными или подобны отдельным вещам, [14] и существуют ли они потенциально или реально; далее, являются ли они потенциальными или актуальными в любом другом смысле, кроме как в отношении движения, [15] ибо эти вопросы также представляли бы большую трудность. Далее, являются ли числа, линии, фигуры и точки своего рода субстанциями или нет, и если они субстанции, то отделены ли они от чувственных вещей или присутствуют в них? [16] В отношении всех этих вопросов не только трудно овладеть истиной, но нелегко даже хорошо продумать трудности.