Аристотель – Метафизика (страница 18)
Часть 2
***
Итак, сначала о том, о чем мы уже говорили: принадлежит ли одной или нескольким наукам исследование всех видов причин? Как может принадлежать одной науке знание принципов, если они не противоречат друг другу?
Кроме того, существует множество вещей, к которым относятся не все принципы. Ибо как может принцип изменения или природа блага присутствовать в неизменных вещах, ведь все, что само по себе и по своей природе является благом, есть цель и причина в том смысле, что ради него другие вещи как возникают, так и существуют, и поскольку цель или назначение есть цель какого-то действия, а все действия предполагают изменение; так что в неизменных вещах этот принцип не мог бы существовать, как не могло бы существовать и благо само по себе. Вот почему в математике ничего не доказывается с помощью такого рода причин, и нет ни одной демонстрации такого рода – «потому что это лучше или хуже»; более того, никто даже не упоминает о чем-либо подобном. По этой причине некоторые софисты, например Аристипп, высмеивали математику; ведь в искусствах, даже в промышленных, например в плотничестве и сапожном деле, всегда указывается причина «потому что это лучше или хуже», а в математических науках не принимается во внимание ни благо, ни зло.
Но если существует несколько наук о причинах, и для каждого принципа существует своя наука, то какая из этих наук должна считаться той, которую мы ищем, или кто из людей, владеющих ими, обладает наиболее научным знанием о предмете, о котором идет речь? Одна и та же вещь может иметь все виды причин, например, движущей причиной дома является искусство или строитель, конечной причиной – функция, которую он выполняет, материей – земля и камни, а формой – определяющая формула. Если судить по нашему предыдущему обсуждению [17] вопроса о том, какую из наук следует называть Мудростью, есть основания применять это название к каждой из них. Поскольку она наиболее архитектонична и авторитетна, а другие науки, например рабыни, не могут ей противоречить, то наука о цели и благе имеет природу Премудрости (ведь все остальное – ради цели). Но поскольку она была описана как имеющая дело с первыми причинами и тем, что в высшем смысле является объектом познания, то наука о сущности [18] должна иметь природу Мудрости. Ибо поскольку люди могут познавать одну и ту же вещь различными способами, мы говорим, что тот, кто знает, что такое вещь по тем свойствам, которые она имеет, знает более полно, чем тот, кто знает ее по тем свойствам, которых она не имеет, и в самом первом классе один знает более полно, чем другой, и тот знает наиболее полно, кто знает, что такое вещь, а не тот, кто знает ее количество или качество или что она может по природе делать или делать с ней; и далее во всех других случаях также (т. е. когда возможна демонстрация). т. е. там, где возможна демонстрация) [19] мы считаем, что знание каждой вещи присутствует, когда мы знаем, что она есть, например, что такое возведение прямоугольника в квадрат, т. е. что это нахождение среднего; и точно так же во всех других случаях. И о становлении, и о действии, и о всяком изменении мы знаем, когда знаем источник движения; а это иное, чем конец, и противоположно ему. Поэтому, казалось бы, исследовать эти причины по отдельности должно принадлежать разным наукам [20]. Но что касается отправных точек доказуемости, то это тоже спорный вопрос, являются ли они предметом одной науки или нескольких. Под отправными точками доказательства я подразумеваю общие убеждения, на которых все люди основывают свои доказательства, например, что все должно либо утверждаться, либо отрицаться, что вещь не может одновременно быть и не быть, и все другие подобные предпосылки; вопрос в том, занимается ли ими та же наука, что и субстанцией, или другая, и если это не одна наука, то какая из двух должна быть отождествлена с той, которую мы сейчас ищем. -Неразумно, что эти темы должны быть предметом одной науки; ибо почему для понимания этих вопросов должна быть особенно подходящей геометрия или любая другая наука? Если же это в равной степени относится к каждой науке и не может относиться ко всем, то науке, изучающей субстанции, не более, чем любой другой науке, свойственно знать об этих темах. Ведь мы и сейчас знаем, что представляет собой каждый из них; по крайней мере, даже другие науки используют их как привычные. И если существует доказательная наука, которая ими занимается, то должен существовать их основной вид, и некоторые из них должны быть доказуемыми атрибутами, а другие – аксиомами (ибо невозможно доказать все вещи); ведь демонстрация должна начинаться с определенных предпосылок, касаться определенного предмета и доказывать определенные атрибуты. Отсюда следует, что все доказываемые атрибуты должны принадлежать к одному классу; ведь все демонстративные науки используют аксиомы. Но если наука о сущности и наука, занимающаяся аксиомами, различны, то какая из них более авторитетна и приоритетна? Аксиомы наиболее универсальны и являются принципами всех вещей. И если это не дело философа, то кому же еще принадлежит выяснять, что в них истинно и что неистинно? [21]
Вообще, все ли вещества относятся к одной науке или к нескольким? Если последнее, то к какому виду субстанций следует отнести данную науку? С другой стороны, неразумно, чтобы одна наука занималась всеми. Ведь тогда бы существовала одна наглядная наука, занимающаяся всеми атрибутами. Ведь каждая демонстративная наука исследует в отношении некоторого предмета его существенные атрибуты, начиная с общих представлений. [22] Поэтому исследовать существенные атрибуты одного предмета, начиная с одного набора представлений, – дело одной науки. Ибо предмет принадлежит одной науке, а предпосылки – другой, будь то той же самой или другой; так что и атрибуты исследуются либо этими науками, либо одной, производной от них [23].
Далее, имеет ли наше исследование дело только с субстанциями или также с их атрибутами? Например, если твердое тело – субстанция, а также линии и плоскости, то знать их и атрибуты каждого из этих классов (атрибуты, которые доказывают математические науки) – дело одной и той же науки или другой? Если одной, то и наука о сущности должна быть демонстративной; но считается, что нет никакой демонстрации сущности вещей. А если из другой, то какой будет наука, исследующая атрибуты субстанции? Это очень сложный вопрос [24].
Далее, должны ли мы сказать, что существуют только разумные субстанции, или есть и другие, помимо них? И являются ли субстанции одного вида или их несколько, как говорят те, кто утверждает наличие как Форм, так и промежуточных веществ, с которыми, по их словам, имеют дело математические науки? В каком смысле мы [25] говорим, что Формы являются причинами и субстанциями сами по себе, было объяснено в наших первых замечаниях о них; [26] в то время как идеальная теория представляет трудности во многих отношениях, наиболее парадоксальным из всех является утверждение, что существуют некоторые вещи помимо тех, что находятся в материальной вселенной, и что они такие же, как и разумные вещи, за исключением того, что они вечны, тогда как последние являются тленными. Ибо они говорят, что есть человек-в-себе, лошадь-в-себе и здоровье-в-себе, без дальнейших оговорок, – процедура, подобная той, что была у людей, говоривших, что есть боги, хотя и в человеческом обличье. Ибо они не представляли ничего, кроме бессмертных людей, равно как и платоники не делают Формы ничем иным, как вечными разумными вещами.– Более того, если мы будем представлять помимо Форм и разумных вещей промежуточные между ними, у нас возникнет множество трудностей. Ведь по тому же принципу, кроме линий-самостей и чувственных линий, будут линии, и так с каждым из других классов вещей; так что, поскольку астрономия – одна из этих математических наук, кроме чувственного неба будет еще и небо, а кроме чувственного – солнце и луна (и так с другими небесными телами). Но как мы можем верить в это? Неразумно даже предполагать, что эти тела неподвижны, а уж предполагать, что они движутся, и вовсе невозможно. И точно так же с вещами, которые рассматривает оптика и математическая гармоника. Ведь они также не могут существовать отдельно от чувственных вещей по тем же причинам. Ведь если существуют разумные вещи и ощущения, промежуточные между формой и индивидом, то, очевидно, будут существовать и животные, промежуточные между животными-в-себе и тленными животными.– Мы могли бы также поставить вопрос, в отношении какого рода существующих вещей мы должны искать эти дополнительные науки. Если геометрия будет отличаться от мензурации только тем, что последняя имеет дело с вещами, которые мы воспринимаем, а первая – с вещами, которые не воспринимаются, то, очевидно, будет существовать наука, отличная от медицины, промежуточная между медицинской наукой-в-себе и этой отдельной медицинской наукой, и так с каждой из других наук. Но как это возможно? Ведь кроме ощущаемых здоровых вещей и здорового-в-себе должны быть еще и здоровые вещи. И в то же время не верно даже то, что мензура имеет дело с ощутимыми и тленными величинами, ибо тогда она погибла бы, когда погибли они. И астрономия также не может иметь дело ни с ощутимыми величинами, ни с этим небом над нами. Ибо ни ощутимые линии не являются такими линиями, о которых говорит геометр (ведь ни одна ощутимая вещь не является прямой или кривой в том смысле, в каком он определяет «прямую» и «кривую»; ведь обруч касается прямого края не в точке, а так, как говорил Протагор в своем опровержении геометров), ни движения и сложные орбиты на небе не похожи на те, о которых говорит астрономия, ни геометрические точки не имеют той же природы, что и реальные звезды. -Некоторые утверждают, что эти так называемые промежуточные звенья между формами и воспринимаемыми вещами существуют, однако, не отдельно от воспринимаемых вещей, а в них самих; перечислять невозможные результаты этого взгляда было бы слишком долго, но достаточно рассмотреть следующие моменты: -Неразумно, чтобы это было так только в случае этих промежуточных звеньев, но очевидно, что формы также могут быть в воспринимаемых вещах; ведь один и тот же счет применим к обоим. Далее, из этой теории следует, что в одном и том же месте находятся два твердых тела и что промежуточные тела не являются неподвижными, поскольку они находятся в движущихся воспринимаемых вещах. И вообще, с какой целью можно было бы предположить, что они действительно существуют, но существуют в воспринимаемых вещах? Ибо последуют те же парадоксальные результаты, о которых мы уже говорили; кроме неба будет еще и небо, только оно будет не отдельно, а в том же месте, что еще более невозможно.