Арина Зарудко – Не думай. Не дыши (страница 8)

– Только ночи… – голос Фреда эхом пронесся по комнате, я еще плотнее вперилась в его лицо глазами. – У нас есть только ночи.

– А я-то думала, твои пыхтения приведут к чему-то менее очевидному.

Хлебнул из чашки. Усмехнулся.

– Уж прости, что сейчас мои грандиозные идеи не адекватны ситуации в мире.

– Прощаю.

Помолчали. Он еще отпил из чашки и посмотрел на меня исподлобья. Тень уютно прилегла на его лоб – я помню этот его взгляд, он сквозит болью бессилия.

– Что, по сути, мы можем? Только это. Я могу порыться в закромах, найти книги, но это будет сложно. – Фред потер переносицу, его уставшие глаза алели, кофе не помогал взбодриться. – У тебя что-то осталось?

У меня есть привычка покусывать щеку изнутри, когда я волнуюсь или балансирую между двумя опорами из возможных решений. Сейчас я прокусила щеку до крови. Я знала, что могу доверять Фреду как себе, однако же в наши дни боишься даже собственных мыслей...

Каждое принятое мной решение неизбежно ведет к веренице последствий. Какими они будут? Навредят ли мои действия Фреду? Я слишком много думаю. Слишком. Но на то мне и дана ночь.

– Подожди секунду.

Я встаю и направляюсь к окну, беру пульт, который завесит шторы максимально плотно. Ни единому проблеску света не пробиться сквозь эту тьму. Символично, что теперь мы с Фредом олицетворяем этот самый проблеск.

Моя квартира не может похвастаться обширными территориями, но у меня есть крохотная гардеробная с крохотным секретом. В подпол «вшит» потайной ящик. Его не так-то просто найти. Только моим туфлям известно, что прячется под их домами-коробками. Обувной шкаф прикрывает то самое место, где прячутся мои рукописи, а ниже – книги. Отодвигаю шкаф, поддеваю плиту и вуаля! Снимаю ее, вынимаю ящик с бумагами и книгой, которую читала сейчас, а под ним в одеяле из пыли лежит то, что было моей библиотекой. Пара десятков выживших. Мне удалось бы неслабо разбогатеть, вздумай я их продать. Я перечитывала их сотни раз, но уже давно не доставала, дабы не травить душу. Однажды мне вообще захотелось от них избавиться, чтобы не искушать судьбу, но рука не поднялась. Это то же самое, что усыпить любимого питомца. Усыпить часть своей души.

– Ты знал, что некоторые из тех, у кого оставались книги, прочитывали их в последний раз и сжигали?

– Был огромный митинг лет десять назад, – поддакнул Фред. – Это сложно забыть. Тогда эти психи палили книги на площадях, чтобы выразить протест против закостенелой системы. «Цифровая эра, бумаге больше нет места на планете, бла-бла», – Фред тяжело вздохнул. – Экологическую революцию, мать ее, приплели. Деградация…

– Тебя бы за трибуну, – усмехнулась я.

– Хорошо, что чип тебя не слышит.

– Пошел бы он к черту. Я нашла Шекспира. Годится?

– Спрашиваешь!

Я услышала в его голосе нотки энтузиазма – Шекспир обладает куда более бодрящими свойствами, с эспрессо не сравнится. Литературоведы так и не смирились с изуверствами по отношению к книгам. Месть наша будет сладка…

– Ну что, вдарим по «Гамлету»? – Я чувствовала трепет от самой мысли, что смогу рассказать о Шекспире студентам.

– У тебя глаза фонарями загорелись. Вот она, сила литературы, – Фред посмотрел на меня почти с нежностью.

Вдруг улыбка упорхнула с моих губ, глаза-фонари потухли, я опустила руки, держащие книгу. И снова вторая крайность настигла меня. Эйфория всегда длится недолго.

– Эсти? – Фред положил руку на мою ладонь. – Что не так?

– Как будто бы все не так. Все, что происходит, в корне не так. В самой своей сердцевине. Я забываюсь, когда мы обсуждаем эту затею, но… стоит проснуться, и меня рикошетит в реальность. Сумеем ли мы ей противостоять?

Фред отечески улыбнулся – врубил препода.

– Если ты ничего не делаешь, значит, молча соглашаешься с системой, разве не так?

– Весь этот пафос давно утратил свою актуальность. Какие из нас борцы за справедливость, мы просто хотим читать. – Шекспир рухнул из рук, подняв в воздух туман из пыли.

Полминуты он смотрел на меня, подняв брови, затем мы одновременно разразились хохотом.

– Так давай читать. Если быть честным, меня это самого порядком достало.

– Да ну? – притворно удивилась я. – А я-то думала, ты в восторге.

– У меня найдется томик «Гамлета», – Фред поднял книгу и отряхнул ее. – Еще можно попробовать поискать в институтских закромах хотя бы экземплярчик.

– Не все из курса поддержат эту идею. Я чувствовала их страх. И это нормальное чувство. – Я помолчала. – Знаешь, мне кажется, если нам все-таки грозит наказание, я готова его принять. Зачем дорожить тем, что тебе не принадлежит? Это я про жизнь.

Фред улыбнулся, откинул голову, в его взгляде читалось что-то вроде восхищения. Я устала читать его глаза, в конце концов мы с ними были давними и очень хорошими знакомыми.

– Твоя жизнь ценна, Эстер. И сломать тебя не так просто, хотя одно время мне казалось, что им почти удалось это сделать.

– В какой момент? – Я удивилась.

– Когда ты пришла в институт.

Почему-то мне стало стыдно. Я до сих пор не понимала, как воспринимать тот свой поступок: как проявление силы или же слабости? По крайней мере, с восприятием Фреда все было понятно.

– Ты думаешь, я тогда спасовала?

– Нет. Я думаю, тебе просто не оставили выбора. Иногда наши принципы конфликтуют с реальностью.

– Иногда? – Моя ирония граничила с нарочитым сарказмом.

– Кто-то нашел свое место в этом параде безумцев, – Фред пожал плечами. – Если бы система была противна всем и каждому, ее бы уничтожили. Стало быть, она имеет своих приверженцев, а мы соглашаемся со сложившимися порядками, разве нет?

Я не знала, что сказать. Ощущение, что я играю по чужим правилам, сжирало меня не первый год, но сейчас как-то особенно жадно. Взяв книгу, что лежала на коленях Фреда, я раскрыла ее. Шорох пожелтевших страниц наполнил комнату. Когда-то так звучали опадающие листья деревьев. Симфония умершего мира.

– Если бы они знали, каким будет будущее, – я обращалась к героям пьес Шекспира, – решились бы они что-то изменить?

– Теперь решать только нам.

– Если бы все было так просто. Белое или черное, черное или белое. Определился и сделал выбор. Я не выбирала этот мир, но соглашаюсь жить в нем, значит, я просто приспособленец?

– Приспособиться – значит, сдаться. Принять то, что дают. Ты же отвергаешь эти порядки. Ты не стала работать на правительство, ты продолжаешь писать, хотя это запрещено. Ты хочешь показать студентами настоящую литературу. Приспособленцы не борются, Эсти. Они просто плывут по течению.

Резон в его словах определенно был. Мне всегда было непросто видеть свои сильные стороны. Еще сложнее – признавать их. И тот факт, что я уже делаю что-то, что выражает мое сопротивление, должен вызывать во мне гордость.

– Что ж, – Фред встал, – я поеду. Завтра займусь книгами. А потом мы соберем ребят. Постарайся не думать о революциях в течения дня, идет?

– Я не думаю о них вообще. А вот кто-то вышел за рамки дум. Те, кто поднимают восстание.

– Это была диверсия, не более.

– Тебе хочется в это верить?

– Мне хочется, чтобы это оказалось неправдой. Восстание было бы очень кстати, как считаешь?

Приятно было видеть прежнего Фреда, который верит в лучшее будущее, хоть и старается адаптироваться к нынешним обстоятельствам.

Когда Фредди уехал, я попробовала заснуть, но ворох мыслей не дал мне такой возможности. И все-таки у меня был выбор. «Приспособленцы не борются», – так сказал Фред. А кто сказал, что борьба должна вестись открыто?

7

Да уж, мы знатоки во всем, что касается притворства. Все упорно делали вид, что той ночью ничего не произошло. Незначительные разрушения быстренько залатали, и не осталось и намека на воспоминание… но если бы мы помнили только последствия. Мы помним причину.

«Сволочи!» – хочется думать так, но вместо этого использую свою «азбуку Морзе» – «затейники!». Синонимично? Если только использовать сарказм в качестве способа выжить, вполне сгодится.

Утром меня не покидает ощущение, что наш ночной разговор с Фредом – лишь игры моего сознания, я сама придумала себе эту сумасшедшую идею и теперь обязана расплачиваться. Но книга Шекспира на журнальном столике говорит об обратном.

«Сегодня ночью», – проскользнуло у меня в голове. Я заставила себя успокоиться, хотя содрогнулась внутренне. Мне стало тесно в квартире, нужно было срочно собираться и ехать в институт. Но тут я вспомнила, что обещала выпить кофе с Тори. Может, оно и к лучшему. Немного отвлекусь и сгребу эмоции в кучу.

Дабы убедиться в том, что я еще не окончательный параноик, я положила книгу просто в ящик стола. Что, в конце концов, может случиться? И впервые за долгое время мне не было страшно. Я задумалась: а ведь книги и вправду способны разжечь настоящее полымя. Старые издания доступны только привилегированным особам. Нас вряд ли убьют за запрещенного Шекспира, но сейчас мир настолько шаткий и неустойчивый, что лишний риск порождает гнетущее чувство тревоги.

– Скоро нам запретят работать и посещать общественные места в одиночку, без сопровождения. Сюжеты Этвуд и Оруэлла оживают на глазах, – Тори незаметно подливает в кофейную чашку бренди из фляги.

– Что ты делаешь? – гляжу я обескуражено, при этом мне уже следует перестать удивляться ее выходкам: Тори всегда была бесстрашной. – Я тебе поражаюсь, – потираю лоб кончиками пальцев.