Арина Зарудко – Не думай. Не дыши (страница 6)

– Еще чего! До самой пенсии. Ты будешь жить со мной.

Мама рассмеялась своим звонким, раскатистым смехом – словно кто-то играл в третьей октаве импрессионистический этюд. Ласковый смех. Он напоминал мне вязаный шарф – я всегда могла укрыться им от бед. Но после той ночи мне нечем было укрыться.

– У тебя будет своя семья, Эсти. Ты вырастишь, получишь образование, встретишь любовь и будешь счастлива в своем доме. Тогда уже твои дети будут просить тебя петь. И твоя песня будет звонче моей. Вот увидишь.

Я провалилась в сон, но, как и сегодня, меня разбудили звуки взрывающегося воздуха. От них в ушах раздавался жуткий скрип – как будто старый отполированный ботинок запихивают в узкую коробку. Кажется, что он засел в голове навечно, но через несколько минут все проходит. Это была самая мощная атака за последние годы. Папа был в отъезде, а мама никогда не спала без него в их постели. Она ложилась в гостиной на кушетке после нескольких часов ночного чтения. Туда и прилетели осколки. Я не успела ничего сообразить – от взрывной волны часть нашего дома просто снесло. Вот почему я никогда больше не буду жить в частном доме. Детские страхи не всегда можно побороть.

Меня откопали на следующий день. И вместе со вкусом земли, пылью, копотью, ожогами, которые оставили следы на моем теле, в мою жизнь пришли кошмары. Чувство безопасности было бессовестно попрано. К черту все эти праведные революции и борьбу за справедливости, если они отнимают у детей родителей. Нет худа без добра, говорили они. Скажите это ребенку, который лишился матери. Конечно, я не думала о том, что мама не поможет мне выбрать платье для выпускного, не порадуется моим успехам, не прочтет мою первую статью – ее просто не будет рядом. Тогда я думала лишь о том, что она мне больше не споет. Она больше не рассмеется мне, а значит, не защитит своей любовью.

– Она всегда будет с нами, – говорил мне папа.

– Но ее нет, – упорствовала я.

– Она есть в тебе, Эсти. Я вижу ее в тебе.

– А я хочу видеть ее рядом. Почему она не легла со мной или не пошла в свою спальню? Она была бы жива, будь ты дома!

Подло было винить отца. Но я была ребенком и не понимала, сколько пришлось вынести папе. Я знала все только о своей боли. Мне нужно было кого-то обвинить. Так на секунду становилось легче – со злостью высвобождалось горе.

– Я знаю, детка. Я виноват.

От его смирения я распалялась еще больше. Но с годами боль обрела иные очертания. Она никуда не ушла, просто теперь она зарубцевалась, она не воплощалась в гневе. Боль стала моей броней. Меня утешало, что мама ничего не почувствовала. Страшнее всего умереть в муках. От чипа, к примеру. Утешает и то, что мама не увидела настоящего ужаса, свидетелями которому мы ныне стали. Ее чистая душа не выдержала бы этой реальности. Было бы патетично заявить, что мама пала жертвой великой революции. Если бы это было так… только вот все было зря. Эти потуги обрести свободу только все усугубили. Людям вечно мало. Мало демократии, мало прав. И вот, теперь у нас нет ничего. Жертва моей мамы была напрасной. А ведь она верила в счастливый исход. В то, что она будет петь в свободном мире. Спою ли я за нее?

Я возвращаюсь в свою паршивую реальность, чтобы начать рационально мыслить. Не хочу умереть, как бы жизнь мне ни опостылела.

Пытаюсь отдышаться, чтобы восстановить свое восприятие действительности. За окном пышными облаками слоится дым. Что-то все-таки подорвали. Я встаю и быстро хватаю сумку со всем необходимым – такая есть практически у всех. Где респиратор? Беру его, надеваю, и выбегаю из квартиры. Сирена продолжает истошно вопить, сотрясая стены дома. Вижу соседку с 21-го, она держит ребенка на руках, в ее глазах не страх, но отчаяние, – никогда не понимала, как люди умудряются плодиться в такое беспощадное время. Эгоизма нашему виду не занимать.

– Вам помочь? – кричу я.

Она машинально качает головой, пытается выдавить улыбку, которая сейчас совершенно неуместна. Девчушка на ее руках полусонным взглядом скользит по моей фигуре. Меня начинает мутить.

В укрытии уже довольно много людей – это я опоздавшая, бившаяся в посттравматическом припадке. Современные бомбоубежища сконструированы более надежно, чем когда-либо. По крайней мере, нам так говорят. Но способно ли хоть одно бомбоубежище уцелеть при настоящей атаке? История умалчивает.

Здесь есть все самое необходимое: люди рассыпаны по кроватям, которые обозначены номерами, соответствующими квартирным. Есть холодильники и уборная. Несколько кулеров – воды должно хватить на несколько суток. Телепланшет тоже имеется, сейчас он горит красным с то и дело выплывающим словом ТРЕВОГА. Даже здесь мы слышим хлопки, раздающиеся снаружи, но они как будто стихают.

– Воздуха хватит на двое суток, не больше. – Обращается мужчина из 5Ф к соседу.

– На кой черт нам тогда эти штуковины? – сосед-старик трясет респиратором.

– В респираторе вы протянете дольше.

– Никто не собирается торчать тут двое суток, – встревает еще кто-то, – сейчас все кончится.

– Только вот для кого, – снова кряхтение старика. – Нового восстания не избежать, вот вам и подтверждение.

– Скажите спасибо, что сейчас ночь, иначе вас бы точно хватил удар, – ответила женщина в очках, которая обнимала детей, укрытых покрывалами.

– Да плевать я хотел! Я свое отжил. Лучше помереть честным человеком, чем сраной марионеткой в руках этих извергов!

Все молча потупили головы. Маленькие дети сопели в полусне. Женщина, вошедшая следом за мной, бросала на меня взгляды. Я же просто ждала. Мыслей уже не было. Вот бы так было днем, а не сейчас, когда самое время подумать, о чем хочется!

В укрытии мы просидели пару часов, отбой дали ближе к утру. Некоторые так и остались спать на своих кроватях, боясь подняться домой. Меня же обуяли иные чувства – я никак не могла бы их описать. Изощренная смесь беспокойства и надежды. Если разговоры о восстании – правда, может случиться новая революция, которая свергнет правительство и упразднит наш текущий режим власти. Но все это казалось утопией. Слишком хорошо звучит, чтобы обернуться истиной. В любом случае меня это не касается, что я могу? Я уж точно не революционерка. Не теперь. Или…

Тут я вспомнила о своей затее, связанной с моими студентами. Сейчас это казалось куда опаснее, чем накануне. Бравада моя должна была истончиться, однако же я почувствовала прилив сил. Кто знает, может, эта микро-революции тоже даст плоды? Попытаться точно стоит. Трусость порождает сомнение. А я никогда не была трусихой.

5

– У тебя что, разум помутился? – В грозном шепоте Фреда читалась растерянность.

– Понимаю, как это звучит. Постарайся успокоиться и вдумайся, но не вовлекайся.

Я знала, что Фред умеет ладить с чипом, как и я, но все-таки эта новость могла выбить его из колеи: сердце начнет колотиться, пульс ускорится, мысли будут спутанными, реакции слишком быстрыми – чип считывает именно это. Наше тело сдает нас с потрохами.

– Нет. – Фред глядел на меня в упор, его светлые глаза были непроницаемы. – Эсти, я не позволю тебе так рисковать. – Он замотал головой, ослабил галстук, весь этот разговор был ему крайне неприятен.

– Послушай, я знаю, что это полнейшая дикость. Честно говоря, я сама не понимаю, как решилась даже задуматься об этом. Но есть кое-что поважнее собственной безопасности. Кое-что вечное. Что-то сильнее нас, что живет в веках. Мы умрем, Фред. Но искусство, литература, любовь к прекрасному останутся – конечно, только в том случае, если мы передадим все это следующему поколению.

– Ой да брось ты эту тираду! – Фред махнул рукой, гримаса исказила его лицо с безупречным римским профилем. – Вся эта беспечная романтика могла бы быть очаровательной в иные времена, Эстер. Сейчас же глупо жертвовать своей головой во имя прекрасного. Ты не Прометей. Забудь об этом. Я не позволю… не позволю. – В волнении он снял пиджак и отошел к окну. Я знала, что он не хочет, чтобы я видела его лицо в эту минуту.

Мы молчали.

Я отчаянно боролась со своими эмоциями. Это все казалось таким нелепым – ссориться из-за вещи, которую мы оба страстно любим. В прошлой жизни мы бы делали любимое дело и не думали спорить из-за очевидного. Сейчас же наши души раздирают в клочья условности и страх. Фред стал преподавателем, чтобы осветить сердца своих студентом, наполнить их музыкой слов. Но теперь не может сделать ничего из того, о чем так грезил. Его руки связаны. И мне следует это принять, но я не могу. Что-то во мне начало пробуждаться, и я пока не могу дать этому дефиницию.

– Фредди, – наконец произношу я, он вздрагивает, – этой ночью случилось что-то, чего наше правительство вместе с Андерсоном уж точно не ожидали. Кажется, грядет новое восстание. Мы не можем взять оружие и пойти в стеклянный замок Андерсона. Но мы можем сделать то, что в наших силах. Они воздействуют на нас через наш мозг, но мозг – это физиология. А вот сознание, душа – другое. Мы можем показать и рассказать студентам, что можно иначе. Что было иначе. Через книги. Через поэзию. Слово – наше оружие. Я не хочу бояться. Только не сейчас. Они просили меня об этом. Я могу спрятаться в нору и трястись за свое жалкое существование, а могу сделать что-то важное. Просить тебя помочь – очень и очень эгоистично, но других воинов слова я не знаю, Фредди. – Он обернулся, и в его глазах теперь звучали переливы сожаления и бессилия. Страшное зрелище.