Арина Зарудко – Не думай. Не дыши (страница 5)

Я окинула взглядом лица, обращенные ко мне. Они внимали. Не осуждали и не возмущались, нет. Скорее, чувствовали себя еще более осиротевшими. В их глазах я нащупала понимание. Они заслужили лучшего мира, нормального обучения, а не черт знает чего.

– Простите. Я не могу лукавить с вами. Мне так… так жаль, так горько, что я не могу дать вам всего того, чем располагаю. Я хочу рассказать вам о языке и его возможностях, но разве есть в том прок, когда вы не можете читать вещи, что демонстрируют то, о чем я тут толкую?

– На черном рынке все еще можно раздобыть книги… – не глядя на меня произнес Гэри Болд, он всегда отличался особым прилежанием к учебе. От него я не ожидала услышать подобный намек, хотя как раз-таки следовало бы.

Как и предполагалось, большинство его однокурсников зашипели на него:

– Ты вообще в себе, Болд? Что ты несешь?

– Ты знаешь, что даже мысль об этом может тебя парализовать?

– У нас еще нет чипов, идиотка.

– Все равно, надо быть готовыми!

Я заметила, как Гэри побледнел, казалось, он сейчас рухнет. Он заметил мое беспокойство – это читалось во взгляде:

– Не беспокойтесь, мисс, я уже учусь самоконтролю. Это видно по напряжению в лице, – улыбнулся Гэри.

– Ты стараешься стереть мысль? – повернулась к нему Фелисити. – Это же невозможно. Ты уже об этом подумал.

– Я просто отпускаю мысль. Не хочу через год страдать от разрядов тока. Но чего я хочу по-настоящему, так это читать.

Снова охи и вздохи.

– Это невозможно, Гэри. Ты можешь читать то, что предписано. Большего я не могу предложить. Я так же сильно недоумеваю, но не могу ничего сделать.

– А кто тогда может? Кто защитит нас от этого дебильного порядка? Через пару лет нам исполнится 21, и у нас больше не будет возможности. Пожалуйста, помогите нам хотя бы попытаться.

Даже те, кто не разделял энтузиазм Гэри, глядели на меня с мольбой. Неиспорченные души… Головы, не тронутые микросхемами. Они пока еще свободны, но так ли это? Все равно они связаны по рукам и ногам, они живут в мире, в котором практически не осталось света. Позволить им читать – звучит как утопия. Но кто я такая, чтобы лишать их единственно возможного лучика, пробивающегося сквозь тьму?

– Что ты предлагаешь? – вздохнула я, стараясь переключить эту мысль в своей голове на что-то иное – то, что не вызовет импульс чипа.

– Мы попробуем найти книги. Будем читать по очереди, а вы расскажете о них. Вы же умеете держать мысли в узде, я это точно знаю. Иначе вы бы здесь не стояли после всего сказанного.

– Ты подвергаешь мисс Сильвер опасности, Болд, – огрызнулся Пинчер. – И нас всех! А что, если нас застукают? Что тогда?

– Я готова рискнуть. – Моя реплика заставила даже саму тишину в аудитории завибрировать в такт моего взволнованного дыхания. – Эта затея не для трусов. Но для тех, кто хочет узнать кое-что по-настоящему важное. Без книг, без искусства, без размышлений наши души пусты. Все это питает нас, как дождь питает землю. И если я могу вложить в вас хотя бы крошечную толику того прекрасного, что некогда было частью моей жизни, я готова. Кто бы мог подумать, что тяга к знаниям будет наказуема… но это наш выбор. И вы сделаете его добровольно. Я дам вам время. А пока вернемся к синтаксису.

Что, черт возьми, я придумала? Во что я ввязалась и зачем? После лекции я отдышалась, успокоила мозг, ибо ощутила в голове легкое покалывание – дурной знак. Перевозбуждение может стать катализатором срабатывания чипа.

Первым моим порывом было сохранить все в тайне. Но это совершенно не вязалось со всей это мудреной концепцией – не могла же я отправиться средь бела дня на черный рынок, закупиться книгами и как ни в чем не бывало заявиться в кампус? Бред. Все нужно было обмозговать. В голове я заменила образ книг антикварной посудой. Ну а что, не далеко ушли. Но одной мне точно не реализовать эту затею. Нужен кто-то со связями, но кто точно меня не сдаст. Самая идиотская мысль на свете – Фред. Прекрасно, я буду просить своего старинного друга и ректора разрешить нам со студентами заниматься запрещенкой. Воображаю, куда он меня пошлет с моими измышлениями. Но выбора не было. С Фредом я решила поговорить на следующий день, остальное следовало обдумать в заветные ночные часы.

4

Ночью я проснулась от кровавых всполохов за окном. Сотрясаясь в собственной кровати, словно в шхуне, качающейся на морских волнах, я не понимала: то ли это колышутся слои земли, то ли вернулся всадник апокалипсиса в лице войны.

Как выяснилось, все же второе.

Земля уже настолько пропиталась ненавистью, посеянной сильными мира сего, что от беспомощности она иссыхает, тлеет, превращаясь в отчужденный, онемевший постамент. Но в людях еще теплится что-то живое, по крайней мере, мне отчаянно хочется в это верить.

В нас все еще свежи воспоминания о восстании, поэтому мое тело, вспомнив те ощущения, начинает холодеть, трястись и теряться в бессловесном пространстве, где есть только мрак, сотканный из немой боли.

Сейчас ночь, и я могу бояться столько, сколько вздумается. Не то чтобы мне сильно хочется, но вряд ли мое истошное сердцебиение будет спрашивать разрешения. Когда я осознаю происходящее, слыша вой сирены, что эхом разносится по моим внутренностям, проникая в меня ревом умирающего животного, я трясущимися руками начинаю шарить в темноте. Найдя сенсорную кнопку, жму на нее, чтобы запустить планшет. С экрана Зельда нервически улыбаясь, будто изнутри ее щеки натянули на скрепки, пытается успокоить население. Затем в доме завопила сигнализация, распевая в унисон звукам сирены снаружи:

– Внимание, воздушная тревога. Сохраняйте спокойствие и незамедлительно пройдите в убежище. Возьмите вещи первой необходимости. Спустись на цокольный этаж и затем в укрытие – оно расположено ниже цокольного этажа по правую сторону от лифта. Там вы будете в безопасности. Внимание, воздушная тревога…

Когда я была маленькой, и началось восстание, все были научены опытом военных лет, и знали, что делать. Но у детей нет этой поколенческой памяти, связанной с попытками сохранить жизнь в подобных обстоятельствах. Каждый раз я просто цеплялась за маму, чтобы не потеряться в потоке несущихся в укрытие людей – обстрелы заставали всех за разными занятиями. Я стараюсь не вспоминать то время. Годы детства кровоточат, я перебинтовываю их, но рано или поздно бинты вновь пропитываются кровью…

Сейчас мое тело словно вспомнило, как это было тогда. Я «запускаю автопилот». Одеваюсь, рыскаю по квартире в поисках сумки, в которую засунула браслет с данными. В этом браслете все документы, вся моя личность как гражданина нового мира. С ужасом оглядываю комнату и понимаю, что не убрала блокнот с текстами. Судорожно сгребаю свои сокровища и прячу в положенное место – в подпол гардеробной.

Взрыв. Волна. В ушах гудит, словно кто-то засунул мою голову в набат и ударил по нему пару раз. Но это не столько от шума, сколько от мыслей. Их целый ворох. И главная из них – что, черт возьми, происходит? Неужели опять восстание? Нет. Этого не может быть. Допустить такое, значит, признать крах устоявшейся системы. Вся эта идеология полетит в тартары, стоит людям выказать протест. Но прошлое восстание закончилось катастрофой. Может ли быть иной путь у революции в технологичный век? Даже если сопротивление существует, в чем я очень сомневаюсь, их лидеров вычислят довольно быстро, и тогда чипы сделают свое грязное дело. Никому даже руки пачкать не придется. Фигурально, конечно.

Я не успеваю опомниться от первого взрыва и своих мыслей, как накатывает второй. Я бросаюсь на пол, закрываю голову руками. Буквально сдавливаю ее. Не могу пошевелиться, слепой страх парализует. Нужно встать, чтобы добраться до убежища, но я не могу. Не хватает воздуха, я чувствую, что тело будто мне не принадлежит. И только это пламя в области груди, как будто кто-то поджег мои легкие. Я задыхаюсь от этого дыма…

А перед глазами мама.

Я видела ее в последний раз в ту страшную ночь. Последнюю ночь перед тем, как очередное восстание подавили полностью. Бунтовщиков тогда казнили на площадях, памятуя о жестоких традициях Древнего Рима. Как будто мы откатились на несколько веков назад, когда не было ни Иисуса, ни морали. А что было? Только обесточивающая ненависть. От нее все внутренности зудели. Я была ребенком, но помню, как меня тошнило от запаха смерти, что ореолом окружал каждый метр города.

В ту ночь я окончательно повзрослела. Я поняла, что бог не может ничего сделать, сколько молитв ты к нему ни обращай. Что он попросту оглох или же махнул на нас рукой, увидев, во что превратилось человечество. Есть ли смысл его спасать? Мы стали язвенными ранами на теле этого мира. Но моя мама здесь не при чем. Она не была жестокой. Не творила зла. Она пела мне перед сном. Так за что же она несла ответ? Почему она платила своей жизнью за грехи других? Все порушилось тогда в моей голове.

Она, как обычно укладывала меня спать. Ее каштановые волосы были собраны на макушке, а пряди у лица упругими дугами обрамляли широкие скулы. Она устала, но не могла оставить меня без песни. Села по-турецки, закрыла глаза, и мелодия полилась из ее уст.

– Ты будешь просить петь тебе до самого поступления в колледж? – смеялась она, вставая с моей постели.