Арина Зарудко – Не думай. Не дыши (страница 4)

Но от благородства мало проку, когда в холодильнике мышь повесилась, так ведь? Лихая бравада писателя с принципами выглядит изящно и вдохновляюще только тогда, когда ты им не являешься. В кино это смотрится круто. В жизни – крайне инфантильно: «умру с голоду, но не стану есть из вашей тарелки»!

Моих сбережений могло хватить на первое время, так я подумала. Пока не узнала, что все мои счета заблокированы, и ничего с этим сделать нельзя. Это был ужасный период, сотканный из немого отчаяния, которое даже невозможно было выплеснуть наружу. Бессилие душило меня изнутри. В какой-то момент мне начало казаться, что я схожу с ума – все было каким-то поломанным, фантасмагоричным, пластиковым. Неужели эта та реальность, которую я заслужила? Вопросов было слишком много, а сил бороться – все меньше. Если бы не отец и друзья, я бы точно спятила.

– Ты выпутаешься из этого ада, Эсти, даже не вздумай опускать руки, – говорил папа, когда навещал меня, принося пакеты с продуктами и оставляя новенькие купюры на столе, будто невзначай.

– Впервые в жизни я не знаю, как быть. Сил хватает только на то, чтобы контролировать свои мысли, которые сжирают меня. Уже три месяца я бьюсь как рыба об лед. Все без толку…

– Послушай, – он присел напротив меня, сцепив руки замком, – чинить препятствия слишком долго они не смогут. Уж очень много важных вопросов им предстоит решить. Поважнее мести журналистке, отказавшейся присягнуть им в верности.

– Я уже полы мыть готова.

– Брось эту нелепицу. Ты талантливый автор и умнейшая женщина. Как насчет преподавания?

– Не знаю, па. Какой из меня учитель…

– Раз умеешь писать, сумеешь и рассказать.

– Это не одно и то же, – с добродушной улыбкой отметила я.

– Попробуй сходить в свой институт, мало ли. – Папа подмигнул, отпив кофе из кружки.

Я и раньше размышляла об этом, но так и не решалась пойти на собеседование в свою Alma mater. Все то время я пыталась просто перебиться на любой работе, за которую платят – но дыхание мне перекрыли основательно. Конечно, и в институте наверняка обо мне пошел слушок. Но отец был прав. Я подождала еще месяц и отправилась к ректору Стивенсону.

Он был старше меня на каких-нибудь семь лет. Невероятно обаятельный и образованный мужчина, которого я знала как преподавателя английского во времена своей учебы. Теперь на эту должность я предлагала свою кандидатуру.

– Эстер, я так тебе рад! – его лицо светилось неподдельным восторгом, он как раз находился в поисках преподавателя. Удача мне улыбнулась? – Я сам тебя учил, будучи зеленым и убежденным консерватором в литературе.

– Запрещенное слово на букву «л», Фред.

Он поник, опустил голову, перевел дыхание – явно сосредотачивая мысли, чтобы чип не сработал по назначению.

– Что ж… этого предмета сейчас нет. Только английский. Есть ворох новых требований. Мораторий на все печатное. Обновленная программа по обновленной системе образования, – Фред бледнел на глазах, эта тема очень его ранила, но он слишком любил наш институт, чтобы уйти.

– Я готова. Если, конечно, я подхожу, – я нервно подергала себя за манжеты белой рубашки.

– Ты прекрасно подходишь. Возьмешь первые два курса. Я все согласую и отправлю тебе письмо, идет?

Я воодушевленно кивнула.

– Фредди, почему ты остался? – спросила я вдруг, уже собравшись уходить.

Он слегка ослабил галстук. Лицо исказилось болью.

– Потому что мне больше ничего не остается, Эстер. Это мой дом. Я не могу его бросить.

Я это знала, но мне хотелось глубже постичь природу человеческих поступков. Я решила отказаться от своего дела из знака протеста. Фредди не смог отказаться из любви и чувства долга.

Мою кандидатуру рассматривала специальная комиссия, словно я устраивалась на работу в ЦРУ! Но его тоже упразднили, так что, наверное, порядок теперь для всего один. Или только для таких бунтарей, как я? Я уже было смирилась, что мне суждена участь безработной и отброшенной обществом на обочину социальной реализации женщины. Видимо, Фред отстоял меня. Или же Андерсон, наше новое всевидящее око, Большой Брат и Люцифер в одном лице, наконец даровал мне индульгенцию. В любом случае спустя полгода после моего фееричного ухода из мира журналистики я вступила на новую должность, погрузившись в иной мир. Этот мир был мне не чужд. Здесь так же были буквы, слова, правила. Я осталась едина с языком. И это даровало мне смысл. В то время как все остальное его нещадно, жадно и истово отбирало.

3

Я не представляла, как преподавать язык, который бежал у меня по венам, но стал настолько иным при нынешней власти. Мы были окружены рамками. Приходилось умещаться в эту окружность, начерченную чьей-то авторитарной рукой.

На моем рабочем планшете были все необходимые методички, по которым следовало вести занятия. Меня это не сильно вдохновляло, но все лучше, чем сидеть без работы, будучи погруженной в бездну апатии и самобичевания. Я понимала, что нужно чем-то жертвовать, чтобы выжить. Жертвовать пришлось многим, но так было безопаснее. Я и без того ходила по тонкому льду. Он норовил вот-вот пойти трещинами под моими стопами, а захлебнуться ледяной водой я была не готова.

Кого мне по-настоящему жаль, так это студентов. Бедные души, лишенные возможности постичь некогда важный для каждого культурный код. Как бы мне хотелось подарить им любовь к великому: к Гомеру, Данте, Шекспиру. Возможно, когда-нибудь они все-таки узнают эти имена, познакомятся с их шедеврами. А возможно, лет через десять в мире вовсе не останется книг. Эта мысль отзывалась во мне тупой болью. Мир без книг обречен. Здесь нечего добавить или убавить.

Сегодня я должна рассказывать о придаточных. На моих лекциях обычно аншлаг – учитывая, что многим девочкам сейчас запрещают получать образования, как во времена средних веков, я радуюсь их количеству в аудитории.

– Итак, вы ознакомились с правилами, которые мы разбирали позавчера? – Пока студенты оживлялись, я пробегала глазами список присутствующих: на каждое имя можно нажать, чтобы увидеть подробное досье с фотографиями и нужными сведениями о студенте. Жуть невообразимая. – Кто помнит, о чем шла речь?

Фелисити Джонс поднимает руку, чтобы ответить. Я кивком приглашаю ее поделиться темой предыдущей лекции. Кажется, в аудитории меньше людей, чем обычно. Я еще раз сверяюсь со списком.

– Спасибо, Фелисити. Все верно, мы говорили о сложных предложениях и их синтаксической роли. Сегодня у нас недостает шестнадцати человек… – больше для себя подтверждаю, что подсчеты верны.

– Многим запретили посещать ваши лекции, мисс Сильвер, – буднично бросает Энди Пинчер. – Ну, типа, грамматика – бесполезная наука, а ваши занятия толкают нас к писанине и прочему. – Он как бы извиняясь пожал плечами.

Я сглотнула ком в горле. Сняла очки и убрала волосы за уши с обеих сторон. Врать, дабы спастись или быть честной ради них самих и той, кем я когда-то была? Страх порой сковывает покрепче цепей. Но слишком долго бояться невозможно. И в конце концов меня всегда в большей мере страшила сама концепция страха.

– Я понимаю. Каждый из вас может сделать выводы, исходя из того, что говорят вам родители, другие преподаватели, люди с экранов планшета. Но в конечном счете имеет значение лишь то, что думаете вы сами. Насколько вы готовы быть собой в текущих обстоятельствах. А быть собой значит… уметь принимать решения, опираясь на свои убеждения и только. – Я принялась ходить взад-вперед по длинной аудитории. – Из этого следует, что вы можете послушать кого-то, кто якобы считает лекции по грамматике английского языка (о, боже!) слишком революционными, чтобы их посещать. Ну да, я забыла об уничтожающей власти фразеологизмов… – Последовали смешки. – А можете научиться тому, что поможет вам развить языковое чутье. Сейчас нам нет необходимости писать грамотно. Если уж совсем начистоту – нет необходимости писать вовсе. Но если вдруг у вас есть к этому склонность, я могу лишь разделить с вами восторг от этого непередаваемого чувства предвкушения: когда слова готовы вырваться наружу несдерживаемым потоком. Но чтобы уметь их связать, нужно это пресловутое чутье. Вы должны понимать язык. И чувствовать его.

– Но писать запрещено. Разве что в государственных интересах, – справедливо отметила Бриджит Уэст.

– Увы, это так, – вздохнула я. – Но времена меняются. Когда-то было сложно вообразить, что женщина может издать книгу под своим именем. Мэри Энн Эванс публиковалась под псевдонимом Джордж Элиот, Аврору Дюпер признают под именем Жорж Санд, а «Джейн Эйр» якобы была написана Каррером Беллом, но мы-то знаем, чья рука создала мистера Рочестера.

Знали ли они на самом деле? Очень вряд ли. Я это понимала, но не могла остановиться. Рисковала ли я головой? Более чем когда-либо.

– Мне больно осознавать, что вы так обделены. Вы можете считать мои рассуждения слишком радикальными, но когда-то это было нормой. Странно. Ведь в каноничном понимании вещей радикальным становится что-то запретное, что-то, что не является нормой, а скорее представляет собой ее противоположность. В нашем же мире все верх тормашками: радикальным и запретным стала норма. – Я почувствовала учащенное сердцебиение. Вот сейчас… сейчас меня сшибет с ног разряд тока. Но удивительно. Ничего не происходило. Я просто разволновалась, но разум мой был чист и ясен как никогда. Чип молчал.