Арина Зарудко – Не думай. Не дыши (страница 3)

Мне стоит усилий собраться с духом. Нужно выглядеть хорошо. Это мой личный принцип. Пусть сейчас в моем гардеробе все больше темного, но я все равно не хочу отказываться от красивой одежды и дорогой косметики. Накладываю консилер под глаза плотным слоем, чтобы не было видно синяков. Мертвенную бледность маскирую румянами, воскрешаю яркий оттенок глаз легким движением кисти, тушующей жидкие тени. Немного оттеночного бальзама для губ, парфюма, и, кажется, я выгляжу как нормальный человек.

Моя рука резко взлетает, когда я докрашиваю ресницы тушью. Меня испугал звонок.

– Черт! – пальцем пытаюсь стереть жирный отпечаток туши на веке. Мы придумали столько разных приблуд, однако же косметика по-прежнему ведет себя, как ей вздумается.

Мой телефон примагничен к стене, достаточно моргнуть в экран, чтобы принять звонок. Вижу, что звонит Тори. Ну кто же еще!

– Доброе, мать его, утро! – верещит она улыбающимся ртом, вот кто не растерял оптимизма. Но счастье и оптимизм – отнюдь не синонимы.

– Добрейшее, – я плюю на ватный диск, чтобы стереть следы пресловутой туши.

– Рада новому рабочему дню?

– Просто ликую.

– Чем займешься после работы? Может, выпьем где-нибудь?

Я угрожающе смотрю на нее – все, что связано с алкоголем, тоже карается. Особенно, если ты женщина. Нам нельзя спать с кем попало, знакомиться через интернет, пить крепкие напитки и еще куча пунктов, которые мы, конечно же, старательно обходим стороной. Ищем лазейки и попираем все правила и порядки, навязанные патриархальным обществом.

– … кофейку, – осторожно добавляет Тори, словно так и было задумано изначально.

– Может быть. Я сегодня не шибко настроена на болтовню, Тор.

Я через экран чувствую ее звенящее беспокойство.

– Ты в последнее время всегда такая, Эсти. Неужели эти чудотворцы, – под этим словом мы прячем другое слово: «ублюдки», – пошатнули твою непоколебимую жажду жизни?

Я вздыхаю. Распыляю парфюм за ушами.

– Хорош разводить полемику. Ты не психотерапевт.

– Я круче.

– Бесспорно. А что же ты? Ты сегодня работаешь?

– С полудня. Вот решила позавтракать в нашем старом месте. Подумала, вдруг у тебя окно между лекциями.

– Будет одно. Но мне нужно кучу работ проверить. В другой раз, Тор. – Она не в обиде, но слегка расстроилась: мы не виделись уже две недели.

– Ладно. Позвони мне вечером. А лучше ночью… ну ты понимаешь.

– Угу. Побегу.

– Целую.

– И я тебя.

– Эй, Эсти, – я почти отключила звонок, – ты же не дашь себя сломать, да?

Я улыбаюсь. Но не той улыбкой, о которой я говорила. Другой – хитрой, выдержанной, словно бутылочка французского пино.

– Никогда.

Тори гордо кивает и шлет мне поцелуй. На душе как-то легче. Все-таки Тор – лучший представитель мне подобных.

Прошу голосового помощника сообщить мне время и проложить маршрут до работы. Хватаю ключи и сумку и бегу на парковку, ожидая, что этот день будет хотя бы немного приятнее предыдущего. Как минимум, потому что я нашла «запрещенку» – бумагу. И значит сегодня ночью я буду писать по-настоящему, не на чем попало. Конечно, я не думаю об этом, я же не самоубийца. Если у меня найдут бумажные продукты, меня не просто оштрафуют, меня посадят в изолятор на бог весть какой срок.

Да, книги у нас в жестком дефиците. Я храню свои сокровища в тайном месте, чтобы никто не узнал, что они у меня есть. За это могут и прикончить. На черном рынке книги можно сбыть по хорошей цене, а если издания коллекционные – выручки хватит на безбедное существование до конца своих дней. Но по мне, нет ничего лучше книг. Да, я слишком старомодна. Наверное, мне следовало родиться на пару веков раньше, тогда я смогла бы наслаждаться простыми радостями без страха оказаться убитой собственным телом. Книги вышли из обихода давно. Деревьев практически нет. А то, что искусственно выращивают, мало похоже на первоисточник жизни. Вот почему мы не можем дышать без масок на улице. Нам попросту нечем. Воздух в таком же дефиците, что и бумага. Закономерное самоуничтожение. Интересно, каково это – иметь свою библиотеку и комнатные растения? Я бы заставила все горшками с цветами, чтобы в доме всегда цвела зелень и пахло влажной землей. Но вместо этого я выключаю прибор, продуцирующий кислород в квартире, натягиваю респиратор и с обреченным выдохом выхожу из дома.

От дома до института полчаса езды. Я не тороплюсь, лекция начнется только через сорок пять минут. Успею настроить экран для студентов и сварить кофе, иначе я не продержусь. Когда мозг расслабляется, я подкрепляю его кофеином, чтобы держать в узде.

После того, как я ушла из журналистики, много воды утекло. Я отказалась писать для правительства заказные памфлеты. Я не попала под раздачу, как многие теперь, ведь тогда все только начиналось, нас пытались принудить более гуманистичным образом, создавая иллюзию демократии: вы можете сделать выбор, и мы примем его. Но обрабатывали меня долго. Мой талант, оказывается, был высоко оценен:

– Мисс Сильвер, мы просто не можем отпустить такого ценного мастера пера, – улыбался мне новый главный редактор с лощенным, словно начищенным полиролью, лицом. – Для вас будут особые условия.

Я была адски напугана, но моей выдержке следовало отдать должное – она не пошатнулась ни на миг.

– Простите, но новая политика издания мне не подходит, – я попыталась выдавить вежливую улыбку, вышло неказисто и неискренно.

Напыщенный индюк в смокинге скривил губы-скрепки.

– Мистер Андерсон весьма огорчится. Он самолично выбирал кадры для своихСМИ.

– Мы не писали для правительства. Мы всегда были независимым изданием.

– Все меняется, – ехидно усмехнулся индюк. – Теперь мы собираем лучших игроков в нашей сфере, чтобы создать единый фронт, если можно так выразиться. Журналисты, которые будут на правильной стороне.

– А что есть правильная сторона? – страх уступал место гневу, понемногу я стала ощущать тошноту.

– Та, что платит вам гонорар и говорит, о чем писать. Сторона, правящая миром. Неужели вы, известный журналист, не знаете новостной повестки? Вы меня удивляете.

– Я знаю повестку, поэтому и отказываюсь.

Я прекрасно понимала, что рискую всем. Учитывая нынешнюю обстановку, если ты не за тех, кто у власти, ты против них. А стало быть, если ты против, тебя следует уничтожить. Но, благо, к государственной машине с помощью манипуляций и угроз присоединилось достаточно испуганных писателей и репортеров. Больше не было смысла бороться за меня с выступающим на лбу потом. Одним писакой больше, одним меньше. Но все же стереть меня в порошок, дабы не высовывалась – это священное право, которым новое правительство не погнушалось.

– Что ж, это был ваш последний шанс, чтобы писать.

Я вскинула глаза на это ничтожество, открыто мне угрожающее.

– Что-о… – не поняла я.

– Вы не сможете писать. Это запрещается. Если вы не пишете для наших нужд, вы не пишете вовсе. Такое правило, – он развел руками, мне хотелось его убить, от этой мысли затошнило пуще прежнего. – Мы изымаем ваш компьютер и все писчие принадлежности. Сегодня у вас будет произведен обыск. Я предупреждаю из уважения к вашей работе.

– Как же вы будете…

– Контролировать ситуацию? – закончил он за меня. – Все очень просто, мисс Сильвер. Все, что нужно, есть в вашей голове. – Он стукнул по виску указательным и средним пальцами. – Но система пока недостаточно налажена. Мы не сможем узнать все. Пока. Но ваши тексты мы сумеем обнародовать, если вы вздумаете их каким-то образом опубликовать. Даже под псевдонимом. Лучше даже не пытайтесь. – Последнюю фразу он произнес с интонацией, с которой обычно обращаются к детям.

Я опустила голову, ее словно сжали плоскогубцами.

– Это жестоко для человека, любящего свое дело, – практически шепотом проговорила я, представив на мгновения, что я больше не смогу ничего написать.

Мне стало плохо физически. То ли это чип, то ли я настоящая. Тогда я не могла отделить ощущения друг от друга, они слипались в единую несуразную массу, липкую субстанцию из обрывочных чувств, осознаний и страхов.

– Мы и рады вас поощрить, – снова этот елейный тон, – но вы не даете нам ни единого шанса.

– Я все поняла. – Теперь я явственно начинала идентифицировать свои чувства: я полыхала изнутри, словно раскаленная лава.

Вот тот самый раз меня ударило током с такой силой, что мне казалось, будто я лишилась ног. Меня сшибло волной, исходящей из моего собственного тела. Мое тело предало меня.

Я вскрикнула. Мне никто не помог. Солдафоны глыбами стояли у дверей, подпирая проем. Даже их взгляды меня не коснулись – наверно, их парализовало и без чипа.

– Вы свободны. – На этот раз тон главного редактора был не заискивающим, а алюминиевым.

Я очухалась, но в глазах все еще двоилось, и дико болела голова. Он сделал вид, что ничего не произошло, но что-то зафиксировал в своих бумажонках.

– Звучит как издевка, вам не кажется? – смело бросила я. – Хотя теперь все перевернулось с ног на голову. Каждое понятие. Каждый вдох… все теперь ощущается иначе.

– Это вы верно подметили, мисс Сильвер. Все иначе. И на этом поле вы еще можете решить за какую команду играть.

Я не удостоила его ответом.

Вот так я отказалась от того, что любила больше всего на свете. Уж лучше не писать вовсе, чем превратиться в продажное перо. Это не мой путь. Ворожить над словами в потемках, словно преступник, рискуя головой, тоже не смахивает на поступок зрелого человека. Это безответственно и глупо. Но иначе я не могу. Уж лучше буду писать для себя под страхом смерти, нежели стану марионеткой в руках этих извращенцев.