Арина Зарудко – Не думай. Не дыши (страница 20)

– Что именно он должен был сказать? – Мою интонацию пропитало безразличие.

– Они хотят, чтобы ты писала прокламации.

Меня это ничуть не удивило, скорее позабавило – насколько все-таки обе стороны похожи друг на друга. Это родство – квинтэссенция добра и зла, вместилище благих намерений, коими вымощена дорога в ад.

– Ты бы очень помогла своим… своим умением. – Он понял, что порет глупости. – Слушай, – взял себя в руки, попытался исправиться, – ты же можешь и отказаться. Но это наше общее дело. Мы сможем чего-то достичь только совместными усилиями. Каждый голос важен. А ты можешь то, чего здешним гениальным умам не под силу – словом заставить людей идти за собой.

Я хмыкнула.

– Из меня паршивый лидер. Я никого больше не попрошу следовать за собой. Уже пыталась. Что стало теперь с этими детьми? Наказали ли их за жажду знаний? Больно даже думать об этом. – Но я все-таки задумалась. – Мне следовало бы быть благодарной за то, что я теперь могу свободно мыслить, но… отгораживаться от своих настоящих чувств было проще тогда, когда я боялась получить разряд тока. Сейчас же мне приходиться сталкиваться с ними лицом к лицу. Я не готова. И ты полагаешь, что в таком состоянии я способна написать что-то значимое? Я даже двух слов родить не могу.

– Тебе нужно время. Это нормально.

– Том тоже сказал, что я не готова. Но буду ли когда-нибудь – не знаю.

– Обязательно будешь. Мы все через это проходили…

– Да? Из-за твоего дела убивали твоих родных?

Джо опустил глаза.

– Я не могу писать. Не хочу.

– Это пройдет. Рано или поздно ты сможешь. Дай себе время.

И снова это выражение лица, которое не могло не убедить в истинности сказанного. Джо как будто начинал олицетворять собой старшего брата, который парой фраз способен тебя замотивировать или успокоить.

– Это все, что я могу, – ответила я. – Но спасибо, что выслушал.

– И еще, Эстер…

Я подняла глаза.

– Мне жаль твоего отца.

Я сглотнула. Рана была слишком свежей.

– Да… мне тоже.

– Он ответит. – Теперь его взгляд стал куда более грозным. – И в этом поможет твое перо.

– Я не стану палачом. И мое перо тоже.

– Ты далека от пацифизма.

– Ты меня не знаешь.

– Возможно. Но ты знаешь себя.

Он прав. Долго ли я смогу убегать от своей истинной сути? Пока это виделось единственным способом выжить – если я загляну в себя глубже, меня разорвет. Но, наверно, иногда нужно уничтожить прежнее «я», чтобы на осколках разбитых воззрений взрастить нечто более сильное и устойчивое. Взрастить себя настоящего.

15

Фред в серой футболке и спортивных штанах сидит на краю моей кровати и говорит о своих снах. Тот самый Фред, который полжизни носил деловой костюм и читал лекции. Но все равно в этом расслабленном мужчине я видела прежнего Фреда, и он напоминал мне, что в одном жилом отсеке штаба Сопротивления все еще живет прежняя Эстер.

– Я все еще ни черта не понимаю. И это такое непривычное чувство, что можно думать все, что хочется! Эй, Андерсон, поцелуй меня в зад! – смеется Фред, синяки на его лице уже приобрели желтоватый оттенок. – Как твоя нога? Я видел, как они…

И снова воспоминание того дня ослепляет всполохом. Я машинально чешу лодыжку.

– Все в порядке.

Отгораживаюсь? Прячусь?

Фред подвигается ближе ко мне и кладет ладонь на мою руку.

– Эсти, я так и не сказал, как я соболезную тебе. Мистер Сильвер… он был просто потрясающим человеком. Не знаю никого более жизнерадостного. Ну разве только тебя… прежнюю.

Я сглотнула.

– Да… я никогда не понимала, откуда он черпал эту радость.

– У него была ты.

Что тут скажешь? Я не могла думать об отце. Не хотела нырять в эти мысли. Все, что осталось там, за пределами моего нынешнего обиталища, пугало меня невообразимо.

– Что с нами будет… я даже вообразить не могу.

Фред чувствовал мою растерянность. Я же чувствовала только онемение.

– Теперь мы изгои. Пан или пропал.

– Ты хочешь сражаться вместе с ними? – Я подняла на него глаза, в которых гнездилась тревога.

Фред встал, потянулся, он казался спокойнее несмотря на то, что пока тоже не до конца понимал своей нынешней роли.

– Я думаю, нам придется. Мы теперь официально по другую сторону баррикад, Эсти. Ты не можешь этого отрицать.

– Они хотят, чтобы я писала. Это оружие, которым я должна их снабдить.

Ну вот, сказала. Теперь придется вывалить и остальное. А именно то, что писать я сейчас не могу.

Фред напрягается:

– Чтобы писала? Агитационные лозунги?

– Типа того, – пожала я плечами.

Фред медленно кивнул, осмысливая сказанное мной.

– Ну, это логично. Я думаю, они знали, кого спасают. А мне просто повезло, что я оказался рядом, – снова усмешка.

– Не говори глупостей.

– Это так. Ты куда более ценна, нежели рядовой ректор института.

– Они знают, чем мы с тобой промышляли. Уверена, твои радикальные взгляды тоже можно направить в нужное русло. Консерватора они вряд ли захапали бы, даже если это мой друг.

– Консерватор никогда не был бы твоим другом.

Я бросила на него взгляд, а затем рассмеялась. Мне этого не хватало.

– Ну так что, значит, теперь будем работать на благо революции? – Фред снова сел на кровать.

– Я пока не знаю, что они вообще подразумевают под этим словом. Вдруг эти потуги – не более, чем иллюзия, самообман. Вдруг у них нет толкового плана. Теряюсь. Не могу довериться до конца.

– Знаешь, – в голосе Фреда зазвучали знакомые преподавательские нотки, – для людей, лелеющих иллюзию, они недурно оснащены. Я поговорил кое-с-кем, Сопротивление существует долгие годы. Все то время, что Мировое правительство затягивало хомут, они вели внутреннюю борьбу: устраивали диверсии, нарушали сигналы коммуникаций, разрабатывали препарат, нейтрализующий работу чипа, и даже находили лазейки в этой системе – вот почему чип часто давал сбой. Ты же знаешь, что разработчик…

– Да-да, Прэтчет.

– Вот именно. Его наработки бесценны для Сопротивления. Война пусть и велась не в открытую, но она велась. И последние события – тогда они попытались перейти в наступление, показать, что Сопротивление живо. Ты же больше остальных хотела в него верить. Хотела верить в революцию.

– Сейчас я не знаю, во что верю.

– Ты можешь почувствовать. Услышать себя – теперь нам не нужно ждать ночи, что пораскинуть мозгами. И тебе не нужно писать втайне, под покровом ночи, словно ты преступница.

По больному.

– Я и сейчас преступница, Фредди. Мы все еще живем под гнетом Мирового правительства и Андерсона. Он знает, что мятежники спасли меня. Он знает о существовании штаба, и вопрос времени, когда его знание обретет материальную форму. Ты воображаешь, что с нами сделают.