Арина Зарудко – Не думай. Не дыши (страница 13)

Какое-то время я просидела, прижав колени к груди, стараясь не думать обо всех своих проступках, дабы чип снова меня не вырубил. На второй мощный импульс могут примчаться те, кому неугодны мои мысли. Если они уже не сторожат меня и не ждут возможности забрать в свою пыточную камеру.

«Нельзя здесь оставаться!» – я испугалась стен собственного дома. Подскочив, принялась собирать все самое необходимое в сумку, но беспорядок сбивал меня с толку. Да и имеет ли что-то настоящую ценность? Все, что можно отнять, мне не принадлежит.

Закрыв дверь на сенсорный ключ, срабатывающий на отпечаток пальца, я сбежала по лестнице, содрогаясь от каждого своего шага. На парковке было пусто. Я закинула сумку на заднее сидение, выдохнула и отправилась к папе. К Тори поехать не решилась, она слишком эмоциональна, и навлекать беду на нее я не хочу – она и так явно «на карандаше». Отец более хладнокровно отреагирует. Я, было, хотела позвонить Фреду, но подумала, что, скорее всего, сейчас нас прослушивают еще более внимательно, лучше съездить к нему после того, как я решу, что делать. Оставалось верить, что все хорошо… нет, эти мысли убьют меня. Рука сама устремилась к телефону.

Отбитые молотом гудки.

Почему мы перестали пользоваться автоответчиком? Полезная штуковина была, если подумать. Что ж, отправлю голосовое сообщение в мессенджере.

– Фред…

А что сказать-то? Лучше бы я подумала об этом немного раньше.

– Фредди, пожалуйста, перезвони мне. У меня кое-что стряслось…

Отлично. Как перепугать человека парой предложений. В этом я мастер. Но даже если бы я сказала что-то иное, более жизнерадостное, Фред бы догадался, что со мной что-то не так. Слишком хорошо меня знает. Порой я ненавижу его за это.

Не думать. Не дышать слишком часто. В груди такой истошный стук, будто вместо сердца у меня – барабанная установка. Даже не помню, как я добралась – было ощущение, что в какой-то момент я попросту исчезла, вынырнула из своего тела.

Когда я выбиралась из машины, меня на мгновение парализовало. Вероятно, сильно перенервничала. Но нужно было взять себя в руки и принять тот факт, что пока ничего нельзя исправить. Я уже персона нон-грата, надо попытаться не ухудшить ситуацию. Успокоиться, поговорить с папой и подумать, что можно сделать. По крайней мере, я пока еще жива, а значит, мне дали время. Решили попугать. Что ж, я напугана не на шутку.

У меня была карточка от папиного дома, я открыла и вошла. Странная тишина шибанула меня прямо в лицо. Воздух был затхлый: пахло табачным дымом, который не выветрился, и пылью. Папа не проветривал больше двух дней, это очевидно. И не похоже на него.

– Пап? Ты дома?

Я медленно продвинулась по коридору. Тишина. Все еще оглушающая и липнущая к моей коже вместе с застоялым запахом дыма. В комнате был бардак, похожий на тот, что я застала в своей квартире. Только я не обращала внимания на вещи, ведь в центре комнаты лежал мой отец. Мертвый.

Я знала, что это так. Он лежал с пулей во лбу. Очевидно, ему даже не дали шанса защититься. Хладнокровно казнили. Просто потому, что он был моим отцом. И все-таки я склонилась над ним и попыталась привести в чувства. Все произошедшее за последние несколько часов казалось мне нелепой склейкой кадров фильма, главной героиней которого была точно не я.

Все мое тело, каждое нервное окончание напряглось в попытках уловить скромные звуки бьющегося сердца или слабую пульсацию крови, что еще вчера циркулировала в жилах папы. Но тщетно. Склонившись над его телом, я сорванным голосом звала его, умоляла вернуться…

Из очередного приступа оцепенения меня вытащил звонок. Это был Фред. Я даже не успела подумать о том, что с ним тоже могло случиться что-то ужасное. Ведь и он представляет для меня ценность, а значит, и он – мишень для Андерсона. Его замысел был яснее ясного – уничтожить во мне даже зародыш мысли о свободе выбора. Я отказала, следовательно, проявила неподчинение. В нашем мире подобный акт неповиновения жестоко карается. Если бы он решил пытать меня, я могла это понять. Меня удивило, почему он этого не сделал, почему отпустил меня. Мое перо все еще нужно ему, но зачем мне это, зачем мне сама жизнь, если у меня отнимают любимых людей и дело, которое удерживало меня на плаву? Он просчитался. Я не буду играть по его правилам.

И тут меня пронзило новое осознание. Студенты. Фред. Тори. Мне все еще есть что терять. Черт бы побрал все эти ужасающие, призрачные надежды на избавление…

– Алло, да? – Меня испугал звук собственного голоса – таким обездвиженным, пустым и бесцветным он был в эту секунду.

Фред не мог не услышать того, что услышала я. Он даже не сразу нашелся, что ответить. Могу его понять.

– Эсти… Эсти, что у тебя стряслось? Я послушал аудио…

– Ох, Фредди… – И снова всплеск, слезы орошали мое лицо, дрожащей ладонью я касалась папиных щек, которые уже начали холодеть.

– Эстер, где ты? Ты дома? Что случилось? Не пугай меня! Скажи, где ты, и я приеду! Не молчи, Эсти… – Фред тяжело дышал. Казалось, его дыхание обдавало теплом мое ухо.

– Я у отца… Фредди, они… они убили его. Фредди, не приезжай… они сделают это же с тобой. Я… я не могу потерять тебя… Фредди…

Я захлебывалась словами, слезами и мыслями, от которых мне становилось все хуже. Чип не успевал засекать каждую составляющую этого потока, которому, казалось, не будет конца и края.

Фред уже не слушал меня. Тело пронзила беззвучная, раскалывающая его на куски боль.

– Фредди? Алло? Ты тут?

– Я еду.

Он повесил трубку. Голос его звучал слишком решительно. Раньше я никогда не ощущала такой смеси злости, беспокойства и настойчивости, нашедшей воплощение в паре слов.

А что, если стражники, присные Андерсона уже едут сюда? Что, если они остались тут и только и ждут момента, чтобы напасть? Обезоруживающая усталость навалилась на меня стокилограммовым обухом. Я не знала, как быть дальше. Если мне все равно конец, стоит ли дожидаться этого самого конца? Легче пустить себе пулю в лоб, и дело с концом. Но если я могу объяснить… если могу встать на защиту тех, кто не по своей вине стал причастным к моей судьбе… Нужно вернуться в Пантеон.

– Папочка… я вернусь. Я постараюсь… прости меня… – Я снова прижалась к нему, теперь уже беззвучно рыдая.

Снаружи все было по-прежнему. Люди в респираторах снуют по аллеям, поспешают, чтобы не находиться на улице слишком долго. Свинцовое небо как будто плотнее прижалось к макушкам небоскребов. Я подняла на него глаза в надежде успокоиться, но тщетно. Природа уже давно не даровала мне покоя просто потому, что мы с ней не были знакомы слишком близко. Язык бетона и железа – вот моя лингвистическая родина.

На мгновение мне показалось, что небо треснуло, разломалось на несколько разрозненных плоскостей. Оно обрушилось на мою голову, прибивая к самой земле, запах которой я не могу вспомнить. Голос Фреда надрывно разносил эхом мое имя. Буквы нанизывались на фонарные столбы, отлетали от стен домов, словно баскетбольный мяч, ударялись об мой слух, который, как и все чувства, запрятался в вакууме беспомощности.

– ЭСТЕР! Беги, Эстер!

Миг. Одна секунда. Или даже крошечная ее четвертинка. И меня сшибает с ног. Что именно, я не понимаю. Просто в области щиколотки растекается пульсирующая боль. Я ломаюсь, словно хрупкая ветвь и даже не сопротивляюсь. Сил хватает только на глухой, осипший, беззвучный крик. Но в этот момент кто-то сзади хватает меня и затыкает рот.

– Пошла, вперед! – Голос звучит откуда-то из преисподней. Он не принадлежит человеку, человек не может говорить так отрешено.

Стражи. Они – не те вылизанные люди в черном, что караулят Андерсона. Эти ребята куда страшнее. Именно они выбивают из людей все, на что чип может лишь указывать. Даже те, что не вкладывали в свои мысли или идеи большого смысла, в конечном итоге признавались во всех возможных грехах и пороках, которые были им чужды. Просто потому, что стражи умели делать свое дело. Умели вытащить из тебя худшее. Или убедить в том, что оно в тебе есть.

Их было не больше пяти, но я на их фоне казалась слишком уменьшенной, крошечной, словно скромный побег подснежника среди раскинувших свои ветвистые руки каштанов. Когда я сумела рассмотреть Фреда, приближающегося ко мне, я как будто очнулась, замедленная съемка вмиг обрела ускоренный темп. Я принялась мычать, биться ногами, отчего боль усиливалась в десятки раз. Мне хотелось сделать что-то, чтобы воспрепятствовать им, помешать схватить Фреда. Но я не могла… меня заволокли в машину и стянули ремни на моих запястьях и щиколотках – от боли я взвыла.

– Сиди смирно, – гаркнул в мою сторону громила, чье лицо было спрятано за маской.

– Пошел к черту, – выплюнула я.

Громила стащил с меня респиратор. Щеку обожгла звонкая пощечина. Мне залепили рот и оставили во мраке неизвестности. Через пару секунд они швырнули сюда же и Фреда. Я слышала, как он отбивался, но в ответ получал лишь удары и оскорбления. В конце концов он просто отключился, а я кричала с заклеенным ртом, что было мочи. Но мой голос забетонировали. От парализующей боли в теле и голове я провалилась в забытье, рухнув на ледяной пол и, скорее всего, разбив бровь.

Мне почудилось, что прошла целая вечность, прежде чем я очнулась. Был слышен грохот, а затем выстрелы, от которых я вздрогнула. И тут я поняла, что мы с Фредом не единственные в фургоне, везущем нас к эшафоту. Я не могла обратиться к ним, как и они ко мне. Не могла даже подняться. Однако осознание, что я не одна, что рядом люди и главное – Фред, меня немного приободряло. Только бы он был жив…