Арина Вильде – Развод в 40. Искупление грехов (страница 9)

Мой отец, как и следовало ожидать, натравил полицию на Бессонова.

Но кто мы такие, а кто они?

Сын крупного чиновника, представитель золотой молодёжи, которая может делать что угодно и не бояться последствий. А мой отец тогда только-только налаживал бизнес. У него не было такого влияния.

Дело даже не дошло до суда.

Всё замяли.

А я…

Я хотела забыть всё. У меня был нервный срыв и депрессия. Я не выходила из дома, никого не хотела видеть. Я не понимала, как жить дальше. Как и не понимала, почему виновный не наказан. Кто он такой, этот Ян Бессонов, что может после такого спокойно наслаждаться жизнью, когда я каждый день медленно умираю?

Он даже как-то приехал принести мне свои извинения. Вернее, его притащил его отец. Просто показуха. Я уверена, он ни капли не раскаивался.

У меня тогда случилась настоящая истерика. Встретиться с ним лицом к лицу… нет. Я не была к этому готова.

Но это был ещё не конец.

Спустя несколько месяцев оказалось, что я беременна.

Я узнала слишком поздно. Когда уже нельзя было ничего сделать.

Когда тест показал две полоски, у меня случилась жуткая истерика. Я била кулаками по столу, рвала волосы, кричала в подушку, а потом просто замерла.

В животе рос ребёнок, которого я ненавидела всей душой.

Кирилл был рядом. Он взял меня за руки и сказал:

— Я возьму на себя ответственность.

Его голос звучал ровно, без эмоций.

— Мы поженимся. Все будут думать, что ребёнок мой.

Я смотрела на него не моргая.

— А после родов, — продолжил он, — ребёнка оставят в доме малютки. Родным скажем, что он скончался при преждевременных родах.

Это казалось решением всех проблем. Кирилл был прав. Он во всем был прав. Он был рядом все это время. Навещал меня. Приносил конспекты. Был ко мне терпеливым.

Мой отец поддержал эту идею, потому что слухи то уже поползли среди знакомых, а мне было всё равно. Я просто хотела стереть этот ужас из жизни.

Забыть. Перевернуть страницу.

Но когда я несколько часов промучилась, рожая ребенка от того этого подонка. Когда ничего не подозревающая акушерка объявила: «Поздравляю, у вас родилась здоровая девочка». Когда она положила малышку мне на грудь, внутри словно что-то дрогнуло. Она была маленькой и милой. Я ненавидела ее столько месяцев, ненавидела когда она толкалась внутри меня, напоминая о своем существовании, но когда она открыла свои глазки…

На следующий день я спросила Кирилла:

— Может… может оставим ее? Никто ведь ничего не заподозрит. Все и так думают, что мы поженились по залету и ребенок твой.

Лицо Кира исказила гримаса гнева.

— Ты сейчас серьезно, Нина? С ума сошла? Ты едва оправилась. Ты хочешь смотреть на нее и вспоминать о том дне? Ты никогда не будешь в порядке, если она будет рядом. Да и я, знаешь ли, не подписывался растить этого ребенка. Тебе стоит прийти в себя и выбрать: я или она. Отец будет в ярости, когда узнает о том, что ты сейчас мне предложила.

— Ты прав. Конечно, ты прав, Кир, — сглотнула ком в горле. Я ведь давно все решила. Этот ребенок больное напоминание о том, чье имя я даже мысленно не желаю произносить.

Как мне вообще могло такое в голову прийти?

— Ты же знаешь, солнышко, я только о тебе забочусь, — нежно произнес Кир, беря меня за руку. — К тому же, ты пила антидепресанты, не зная, что беременна. Ребенок может оказаться больным. Или вообще психически неуравновешенным, с такими-то генами… Ты будешь мучить себя.

— Но она не кажется больной… — произнесла я растерянно.

— Это сейчас, Нина. Ради нашего же счастья, перестань нести эту чушь. Я сегодня же займусь тем, чтобы ребенка оформили как отказника. И попрошу, чтобы к тебе не приносили его. Не стоит тебе к нему привязываться.

Кир встал и пошел к выходу.

— К ней, — сказала, сама не зная зачем.

— Что?

— Девочка родилась.

Все сочувствовали нам, сожалели нашей утрате. Теперь можно было не притворяться. Не натягивать на лицо улыбку. Можно было не скрывать свою депрессию и апатию ко всему. Потому что все списывали это на реакцию после утраты ребенка.

Прошли годы.

Я научилась не думать о прошлом. Я не позволяла себе. Закрыла эту главу раз и навсегда.

Я убеждала себя, что поступила правильно, что иначе было нельзя.

Но когда я впервые взяла на руки новорожденную Василису… Когда почувствовала, как её крошечные пальчики сжали мой палец… Когда услышала её первый плач… Я подумала не о ней. О другой девочке.

О той, которую оставила.

О своей дочери.

Где она?

Какие у неё глаза? Волосы? Спит ли она спокойно по ночам? Или плачет в темноте, не понимая, почему её оставили?

Это чувство переросло в кошмар.

Сначала было давящее беспокойство. Потом — острое сожаление. А затем — невыносимая вина. Как я могла? Как я могла отдать свою дочь? Оставить ее, как котенка. Нет ни одного оправдания мне! Ни одного! Даже то, что ребенок был зачат при таких обстоятельствах, не оправдывает того, что я собственную дочь отправила в детский дом. Моя семья не была бедной. Мы бы могли что-то придумать…

Я искала её. В тайне от Кира и родителей обивала порог роддома, пыталась найти хоть какую-то зацепку. Но даже не знала куда ее отправили. Я не знала как моя дочь выглядит и если бы увидела ее в доме малютки, то ни за что бы не узнала.

В итоге, когда все казалось бесполезным, как-то раз кто-то посоветовал мне частного детектива Леонида.

Я помню, как впервые встретила его.

Мужчина в кожаной куртке, с холодным, внимательным взглядом, который сразу понял — я что-то скрываю.

— Что вам нужно? — спросил он. — Только учтите, за криминал не берусь.

Я не сразу смогла ответить. Губы пересохли, дыхание сбилось. А потом я проговорила вслух то, что ни разу не сказала бы своей семье.

— Я… ищу девочку. Ребенка.

Леонид не удивился. Просто кивнул, быстро записал данные и сказал, что свяжется, как только что-то найдёт.

И он нашёл.

Малышку забрала семья. Почти сразу после рождения. Её назвали Катя.

Катенька.

Хорошее имя.

Леонид дал мне её адрес. Я смотрела на бумажку, и меня трясло. Потому что этот адрес был слишком близко. Я могла бы случайно столкнуться с ней на улице, если бы знала, как она выглядит.

Я долго решалась. Хотела убедиться, что у нее все в порядке. Что у нее хорошая семья. Хотела почувствовать облегчение после этого. Знать, что я не сделала ошибку и с ними ей будет лучше, чем со мной. Ее будут любить и никто не будет знать, что она была рождена после изнасилования. Никто не будет смотреть на нее косо.

Но я не пошла. Струсила. Поняла, что если увижу её, то не смогу отпустить. Что если встречусь с её взглядом — ничего уже не будет, как прежде. Что у меня не будет сил уйти и я буду снова и снова приходить туда.

Я не имела права вмешиваться. Не имела права разрушить жизнь девочки ради собственного чувства вины.

Я знала, что с Катей всё в порядке и убеждала себя, что этого мне достаточно.