Арина Вильде – Развод в 40. Искупление грехов (страница 45)

Он достает оттуда упаковку за упаковкой, и спустя минуту на столике уже лежит целая куча мёртвых лекарств, которые не спасут никого.

— Ты вообще когда в последний раз её проверяла? — бросает он, поднимая на меня взгляд. — Тебе не мешало бы обновить аптечку. Или хотя бы выкидывать то, что сроком давности ближе к Юрскому периоду.

— Мы редко болеем. Аптечка в моем доме не самая популярная вещь. К счастью.

Он усмехается, но тут же снова морщится, приложив лёд к лицу.

Тишина между нами… снова становится какой-то странной. Не гнетущей. А напряжённой и слишком личной.

Я медленно выдыхаю, отводя взгляд. Не хочу на него смотреть, но он всё равно будто притягивает.

— Кажется, единственное, что здесь годное — пластыри с мультиками. Даже перекись просроченная, — он ставит на стол баночку с перекисью.

Я краснею. Быстро наклоняюсь и хватаю аптечку, запихиваю все обратно и закрываю крышку.

— Это дочери, ясно? — бурчу я. — У неё был период, когда она боялась обычных пластырей, думала, они кусаются. А с русалками — нормально. Я тогда накупила их столько, что до сих пор парочка осталась.

И снова на мгновение — почти тишина. Только его негромкое дыхание и лёгкий треск льда в пакете, который он отнимает от лица и ставит на стол. Мне не по себе. Он в моём доме. На моём диване. Смотрит на меня так, как будто… как будто всё ещё помнит, как это было. Как я дышала. Как я дрожала. Как он ломал меня.

Ян резко поднимается. Сглатывает. Я вижу как дергается его кадык. На лице — странное выражение: смесь усталости и чего-то ещё, чего я не могу расшифровать.

— Иногда я думаю, — внезапно говорит он, — если бы всё было по-другому, если бы я был другим… может, у нас даже могла быть нормальная семья. Ты, я и Катя. Мы ведь по любому еще не раз могли где-то пересечься в прошлом. Сумасшествие, правда? — хмыкает он, его лицо перекашивается от боли, но я уверена, что не от физической.

Я замираю. Он уже не смотрит на меня. Просто говорит в пространство.

— Прости, — тихо добавляет он. — Я пойду.

Я не провожаю его. Он сам находит дверь, а я все так же стою посреди гостиной, не понимая почему судьба со мной так жестока? Почему этот человек, который кажется абсолютно нормальным, который смог воспитать в одиночку прекрасную дочь, сорвался всего один раз и этот самый раз разрушил наши жизни так необратимо?

Глава 39

ЯН

Захлопываю за собой дверь и на секунду замираю в прихожей, пытаясь выдохнуть. Ключи глухо звякают, когда я бросаю их в керамическую вазу у зеркала.

Из приоткрытой двери гостиной пробивается свет. Я щурюсь, медленно направляюсь туда и на пороге останавливаюсь.

— Сюрприз, — говорит голос, прежде чем я успеваю что-то сказать.

Из кресла поднимается Катя. На ней домашняя толстовка, волосы собраны в высокий хвост, в руках — кружка.

— Ты что здесь делаешь? — спрашиваю я, приподняв бровь. — Разве не ты настаивала, чтобы я купил тебе собственное жильё, чтобы «не чувствовать чужого дыхания в спину»? Катя вздыхает, подходит ближе — и тут же замирает, разглядывая моё лицо. Секунда — и её глаза округляются.

— Папа... Что с тобой? — Голос срывается на тревожный шёпот. — На тебя напали?

Я качаю головой, стараясь не выдать, как на самом деле ноет всё тело. Особенно ребра. Завтра стоит наведаться к травматологу. Не думаю, что там что-то серьезное, но снимок сделать не помешает. Отпинали меня на славу. Злость берет, что лежал на земле как бесполезный идиот.

— Нет, просто неудачный спаринг, сегодня была тренировка по боксу, — отмахиваюсь я. — Один из тех дней, когда твоя челюсть оказывается медленнее кулака соперника.

Катя скрещивает руки на груди, с подозрением на меня смотрит.

— Ты мне врёшь, — говорит спокойно. — Я не дура.

Я усмехаюсь и сразу же морщусь от боли. А еще замечаю, что когда она сердится, то безумно похожа на Нину. Даже слишком.

— Ладно. Спалила. — Делаю шаг в сторону кухни, но останавливаюсь, бросаю через плечо: — Решил приударить за красоткой. А она оказалась замужем. Муж обо всем узнал и теперь ты видишь результат.

Катя моргает, а потом закатывает глаза.

— Ты издеваешься, — бормочет она и тянется к аптечке, которая всегда стоит у нас на полке в кухне.

Я смотрю на неё — и внутри что-то сжимается. Уже такая взрослая. Не боится крови. И уже слишком хорошо меня читает.

— Катя, — говорю я тише, — всё в порядке. Правда.

— Не в порядке, — резко обрывает она, — если ты приходишь домой вот в таком виде и пытаешься меня разыгрывать, как клоун.

— Я не шучу, — говорю честно. — В следующий раз я буду осторожнее. Клянусь.

Она бросает на меня долгий, испытующий взгляд.

— Осторожнее с женщинами или с их мужьями?

Я усмехаюсь. И впервые за вечер чувствую, что всё не так уж плохо.

— И с теми, и с другими.

Катя хмыкает, уходит на кухню за льдом. А я устало падаю в кресло.

— Давай приложим, — дочь дает мне пакетик со льдом, но я качаю головой и усмехаюсь.

— Уже поздно. К тому же... та самая замужняя красотка успела оказать мне реанимационные меры.

Катя хмурится, не оценив моего юмора.

— Не смешно.

Катя опускается рядом, кладёт лёд на журнальный столик и молчит. В глазах — тревога, и я прекрасно понимаю из-за чего.

Я тоже молчу. Но внутри всё кипит. Не от боли. От бессилия.

Смерть отца полгода назад была освобождением и ловушкой одновременно. Вместе с семейным бизнесом мне достались и его теневые схемы. Давление началось почти сразу, но я — не мой отец. Я хирург. Я спасаю жизни, а не обслуживаю преступников, у которых деньги жирнее совести.

Я отказался.

И почти сразу начались проблемы. Потом тот случай с попыткой похищения моей дочери.

Она не знает, что теперь рядом с ней круглосуточно охрана. Я нанял лучших. Пусть думает, что это были какие-то подонки и целью не была конкретно она. Так безопаснее. Но она все равно боится. Именно поэтому теперь частенько едет не к себе домой, а ко мне.

Катя смотрит на меня, потом снова берёт лёд и аккуратно протягивает.

— Впервые за долгое время слышу, что тебе кто-то понравился. Но почему замужняя, а? — её голос звучит мягче. — Не хочешь предоставить мне это дело? Я лучше разбираюсь в женщинах, чем ты.

Я смеюсь — и тут же морщусь, сдерживая стон.

— Уверен, что это так, но оставь это мне.

— Серьёзно, — продолжает она, укладывая ноги на край дивана, — ты столько лет один, пора бы уже жениться. Пока ты еще способен заделать второго ребенка. Ты так сильно любил мою мать, что не можешь больше ни на одну женщину смотреть?

Я вздыхаю и смотрю на потолок. От этого лёд, приложенный к скуле, сползает, и я перехватываю его рукой.

Катя все понимает по-своему. Она когда-то сама пришла к этому выводу, а я и не отрицал. Так было проще объяснить, почему не завожу серьезных отношений и не женюсь.

Катя бросает на меня короткий, проницательный взгляд, потом зевает и потягивается, как кошка.

— Знаешь… мне у тебя как-то спокойнее. Безопаснее. И спится лучше. Наверное, перееду обратно. И буду следить, чтобы больше никакие замужние женщины вокруг тебя не вились.

Я усмехаюсь.

— У тебя сигнализация на каждом окне. И тревожная кнопка имеется. Говорила, что взрослая, а сама через два месяца обратно прибежала к отцу в дом.

— Охрана, пап, не делает мне утром чай с мятой, не знает, что я не выношу оладьи, если они не с хрустящей корочкой. — Она утыкается в подушку и добавляет чуть тише: — А ты знаешь.

Я замолкаю. Горло першит. Хочется сказать что-то простое, но нужное. Но ничего не приходит в голову.

— Мне повезло, что ты у меня есть.

Катя молча тянет руку и жмёт мою.